— С того времени, — продолжал король, — добро и зло властвуют на земле; дурные помыслы и дурные поступки внушают нам бесприютные духи, тогда как благие мысли и хорошие поступки нам внушают добрые духи, переселившиеся в обители золотых песчинок!
— После этого, господа, нам остается спросить себя, дикари ли эти люди? — воскликнул Патерсон и развел руками от удивления.
XXV
Мокиссы. — Действие апельсинного вина. — Мнение его преподобия. — Людоедство. — Теща на жаркое. — Человеческое мясо. — Благая мысль. — Благодеяния мира.
Действительно, все слушали с удивлением эту красивую легенду, представляющую собой как бы смесь различных мифов человечества. — Ведь это произведет настоящую революцию в нашем Этнографическом Обществе, — сказал Патерсон, дословно записавший в свою записную книжку каждое слово Ланжале.
Затем пришла очередь членов Исторического Общества и Лондонской Академии Наук, которые обратились к королю с просьбой сообщить им кое-что из истории народа мокиссов.
— Собственно говоря, история моих предшественников является повторением одного и того же, как и жизнь одного человека повторяет собой жизнь другого, — начал находчивый Ланжале. — По крайней мере, это так по отношению к мокиссам.
— Это король-философ! — заметил своему соседу член философско-нравственного отдела академии.
— Это невероятно! Поразительно! — бормотал Иеремия Паддингтон. — Ах, если бы я мог представить подобного субъекта в Королевское Общество, какой бы это был грандиозный эффект!
Между тем Ланжале самым невозмутимым тоном продолжал:
— Происхождение народа мокиссов теряется в тумане времени, и имена царей первой династии канули в реку забвения. Что касается земных насаждений, то все предания согласуются в одном. Они гласят, что посланец Оро — Ро-Ко-Ко, упавший вместе с дождем на землю в одну темную ночь, научил мокиссов сажать бананы и изготовлять апельсинное вино. В тот день, когда первое вино было готово, он выпил его так много, что опьянел и стал говорить глупости мокисским женщинам. Такова была, конечно, Божественная воля, которая таким образом показала людям, что не следует злоупотреблять этим вкусным вином. Тогда часть населения этого острова стала смеяться над пресветлым Ро-Ко-Ко, но другие увели его в уединенную хижину и уложили в постель, напоив чаем и настойкой из апельсинового цвета, от чего этот полубог вскоре отрезвел и, вспомнив насмешки, пришел в бешенство. Разгневанный бог призвал на наш остров море, волны которого, покрыв землю, уничтожили почти всех злых людей, издевавшихся над ним; те же, кто не были сами по себе злыми и дурными, а только последовали примеру дурных людей, понесли наказание, но не столь жестокое: Ро-Ко-Ко протянул над ними руку, и они тотчас же изменили цвет кожи: одни стали белыми, другие желтыми, третьи — черными, четвертые — красными, а могучий порыв ветра подхватил их и разнес по разным концам земли. Те же из людей, которые выказали свою доброту и сострадание к полубогу, сохранили этот свой естественный цвет кожи, золотистый и приятный, каким обладал и первый человек, живший на земле, то есть первый мокисс, прародитель всего человеческого племени!
Можно себе представить, каково было восхищение и недоумение всех присутствующих, когда они слушали этот удивительный рассказ короля.
— Господа, — сказал наконец его преподобие Джосайя Ховард, священник, состоявший при экипаже «Виктории», — это доказывает вам с полной очевидностью, насколько точны наши библейские предания. Очевидно, этот остров служил местопребыванием кого-нибудь из ближайших потомков Ноя, который и передал это предание своим сынам и внукам.
Все без исключения согласились с мнением его преподобия, а Ланжале продолжал свой рассказ, стараясь всеми силами сохранить полную серьезность.
— Как я уже говорил, имена первых наших королей неизвестны, но мы знаем, что у них было в обычае поедать друг друга, чтобы завладеть властью. Сыновья поедали своих отцов, чтобы власть не ушла из их рук, затем поедали один другого, чтобы не иметь соперников; вскоре более родовитые стали следовать их примеру, а за ними и весь народ. От этого, конечно, народ мокиссов стал быстро убывать. Дело ведь доходило до того, что мокиссы стали поедать друг друга даже в своей семье, так что, например, приглашали соседа или приятеля полакомиться новорожденным, своим последним отпрыском, маленьким грудным ребеночком, вскормленным одним молоком, а гость отвечал на эту любезность приглашением, в свою очередь, отведать окорока его тещи.
Гроляр чуть не прыснул со смеха, переводя последние слова короля. Будь на месте этих господ французские офицеры и даже французские ученые, этот взрыв хохота был бы встречен дружным смехом, — и все сразу бы поняли, что этот милый дикарь просто подшутил на ними. На этом шутки бы окончились, а Ланжале стали бы поздравлять с его удачной выдумкой и веселой комедией, так хорошо разыгранной. Но англичане — дело другое: они могли вломиться в амбицию, мог произойти скандал; к счастью, все обошлось благополучно.
— Бедная женщина, — прошептал Джереми Паддингтон, подумав при этом о вдовствующей матушке своей жены и представив себе, что, быть может, и ее постигла бы та же участь, если бы она не имела счастья родиться в туманной Англии; и он невольно содрогнулся.
Ланжале, уловивший это движение, приписал его чувству самосохранения и поспешил успокоить гостя.
— Не беспокойтесь, — сказал он, — ни за себя, ни за кого бы то ни было из ваших товарищей; мы давно уже не едим ни родственников, ни друзей, ни гостей; эта участь предназначается исключительно только нашим врагам, павшим на поле битвы!
— Почему же, — позволил себе спросить Паддингтон, — вы не щадите тел ваших павших врагов, павших, как доблестные воины, в честном бою?
— Почему же давать пропадать даром такому громадному количеству превосходнейшего мяса? — с неподражаемой серьезностью возразил Ланжале.
При этом ответе все невольно переглянулись.
— Ах, господа! — воскликнул доктор Патерсон. — На это, действительно, ничего нельзя возразить; это абсолютный, чистый утилитаризм. Эти люди уже не убивают более себе подобных, чтобы поедать их, но съедают своих умерших врагов, употребляя с пользой это вкусное нежное мясо, которое иначе досталось бы в добычу воронам, шакалам. Он по-своему прав, и вы никогда не переубедите его. Кроме того, у него есть еще то оправдание, что в случае, если он падет в сражении, то будет точно так же съеден своим врагом; это, в сущности, высшая справедливость и ничего более.
— И вы оправдываете его, доктор? — с упреком заметил его преподобие.
