В. В. Савинков маневрировал гораздо искуснее. Мы видели, что уже в своем первом разговоре по проводу в 4 часа 27 августа он успел в присутствии многочисленных свидетелей отгородиться от генерала Корнилова. Правда, еще в 2 часа 40 минут 27 августа Корнилов послал ему, по соглашению (см. выше), следующую телеграмму, уже вытекавшую из его решения направить генерала Крымова на Петроград: «Корпус сосредоточивается в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа. № 6394, генерал Корнилов, подл. подполковник Лукомский, Романовский». Но мы видели, что весь этот день и до раннего утра 28 августа Савинков еще стоял на точке зрения «недоразумения». Посылка к Петрограду 3-го корпуса вытекала еще из предыдущих соглашений. Савинкову нужно было только затушевать свое намерение направить войска не только против большевиков, но и против Совета. И в своем интервью 13 сентября он уже определенно стоит на точке зрения, что «само по себе движение кавалерии к Петрограду до 27 августа отнюдь не было направлено ни против Временного правительства, ни против Совета рабочих и солдатских депутатов. Наоборот, движение конного корпуса в Петроград было предпринято по приказу Временного правительства для защиты как Временного правительства, так и Совета, представителям которых в дни 3-5 июля грозила не меньшая опасность, чем министрам». Предположение объявить Петроград на военном положении было, хотя и после колебаний, также принято Керенским.
«Недоразумение кончилось и начинался мятеж» лишь с того момента, когда «Корнилов отвечал на телеграмму Керенского, что не считает себя смещенным и сохраняет за собой звание верховного главнокомандующего, задержал в ставке комиссара Временного правительства Филоненко и распорядился о немедленной отправке со ст. Дно по направлению к Петрограду кавалерийской туземной дивизии, поставив во главе ее генерала Крымова». Все эти три действия совершились в течение 27 августа, хотя мы и не знаем точно, когда именно они стали известны в Петрограде. По-видимому, уже после этого момента Савинков с разрешения Керенского имел второй разговор с Корниловым по прямому проводу, который он излагает следующим образом («Русские ведомости», 13 сентября): «Я объяснил генералу Корнилову, что все происшедшее, по моему глубокому убеждению, является недоразумением и что для него сейчас есть один выход: подчиниться решению министра-председателя, остановить движение войск на Петроград и немедленно приехать в Петроград, где инцидент должен быть освещен и разъяснен. В ответ на это генерал Корнилов заявил мне, что он больше не признает Временное правительство. Отдавая себе полный отчет в происшедшем и учитывая опасность, которая угрожала республике и свободе, я принял пост петроградского генерал-губернатора, то есть командующего войсками, которые пришлось бы двигать против Корнилова». «Таким образом, мне пришлось стать врагом того самого человека, которого я считал человеком безукоризненной честности и любящим Россию, как не многие ее любят, и к которому я питал не только уважение, но и привязанность. Я стал врагом генерала Корнилова, как я стал бы врагом всякого, кто пытался бы установить личную диктатуру, ибо я всю жизнь боролся за республику».
Последние слова звучат неискренно, и уже полной капитуляцией перед установившейся к 28 августа официальной терминологией была прокламация Б. В. Савинкова в его новом звании генерал-губернатора: «Граждане, в грозный для отечества час, когда противник прорвал наш фронт и пала Рига, генерал Корнилов поднял мятеж против Временного правительства и революции и стал в ряды ее врагов... Со всяким, посягающим на завоевания революции, кто бы он ни был, будет поступлено, как с изменником».
Воззвания и приказы генерала Корнилова. С Корниловым к вечеру 27 августа оставались только такие люди, как Аладьин и Завойко. И как Некрасов в Зимнем дворце, так эти люди в Ставке ночью на 28 августа нашли возможным и нужным форсировать положение. Как там, так и здесь окончательное решение было принято втайне от лиц, имевших ближайшее право в нем участвовать. Вот что рассказывает по этому поводу князь Г. Н. Трубецкой: «28 августа утром я спросил Лукомского, настаивал ли он на том, чтобы все вопросы решались при его как начальника штаба участии, и не произошло ли за ночь каких-либо новых событий. На первый вопрос определенного ответа от генерала я не получил (ответ, конечно, был бы отрицательным). На второй — кто-то из присутствовавших ответил, что была послана какая-то телеграмма, которую, как оказалось, ни он, ни генерал-квартирмейстер не читал. Мне стало ясно, что разрыв произошел... Уезжая из Ставки, я в вагоне получил распространявшийся там приказ № 1 и настолько был удивлен им, что усомнился в его подлинности. Мне стало ясно, что случайно люди подсунули его генералу Корнилову, который, не продумав его глубоко, подписал».
Последняя догадка кн. Трубецкого требует одной лишь поправки. Не может быть сомнения, что «приказы», которыми генерал Корнилов начал свое «открытое выступление», не были «случайно подсунуты» в эту самую ночь на 28 августа. Наоборот, они были заготовлены заблаговременно, в ожидании событий и, вероятно, неоднократно обсуждались в том кругу доверенных людей, для которого даже и генерал Лукомский был человеком чужим и лишним. На содержании приказов очень характерно отразилось политическое миросозерцание этого круга лиц, включая и генерала Корнилова, которому принадлежит авторство по крайней мере одного из приказов.
Приводим прежде всего целиком тот приказ, на который ссылается князь Трубецкой и который был действительно формальным объявлением войны Временному правительству. Вот содержание этого приказа, датированного 27 августа:
«Телеграмма министра-председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью. Не я послал члена Государственной думы В. Н. Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне как посланец министра-председателя. Тому свидетель член Государственной думы Алексей Аладьин. Таким образом, совершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу отечества. Русские люди, великая родина наша умирает. Близок час кончины. Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба, убивает армию и потрясает страну внутри.
Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, — в храмы; молите Господа Бога об явлении величайшего чуда — спасения родимой земли. Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения великой России, и клянусь довести народ — путем победы над врагом — до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни. Предать же Россию в руки ее исконного врага — германского племени — и сделать русский народ рабами немцев я не в силах и предпочитаю умереть на поле брани и чести, чтобы не видеть позора и срама русской земли. Русский народ, в твоих руках жизнь твоей страны. Генерал Корнилов».
Это первое, по дате напечатания, объявление генерала Корнилова не было первым по замыслу. Готовя свое выступление еще до появления В. Н. Львова в Ставке и до телеграммы Керенского за № 4163, Корнилов при содействии своих приближенных уже заранее заготовил обращение к народу, казакам и крестьянам. В своем окончательном виде эти обращения появились, однако, лишь 28 августа — после того, как генерал Корнилов получил копии телеграмм, адресованных Керенскому и датированных тем же днем, от главнокомандующих фронтами генералов Клембовского, Балуева, Щербачева и Деникина. Клембовский писал, что «не может во имя преданности и любви к родине принять должность верховного главнокомандующего вместо Корнилова, так как не чувствует в себе ни достаточных сил, ни достаточного умения для столь ответственной работы в переживаемое тяжелое и трудное время» и «считает смену верховного главнокомандующего крайне опасной, когда угроза внешнего врага целости родины и свободе повелительно требует скорейшего проведения мер для поднятия дисциплины и боеспособности армии». Балуев выражал полное согласие с Корниловым относительно мер для поднятия боеспособности армии и заявлял, что «считает уход генерала Корнилова гибелью для армии и России», ибо «увольнение его показывает, что проектированные меры правительством не принимаются», а меры эти безотлагательны, и генерал Корнилов есть «единственный человек в России, способный своей железной волей водворить в армии порядок». Щербачев также признавал смену Корнилова «крайне опасной в военном отношении». «Разделяя меры, предложенные им для поднятия дисциплины», он считал своим долгом заявить, что «смена генерала Корнилова неминуемо гибельно отразится на армии и защите России», и обращался к патриотизму Керенского с мольбой «во имя спасения родины сохранить армию от раскола». Деникин выражался еще прямее: «Я солдат и не привык играть в прятки... Оставление свое на посту» после своего резкого доклада 16 июля Деникин «понял как сознание Временным правительством своего тяжкого греха перед родиной и желание исправить содеянное зло». Узнав о смене Корнилова и «видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны», Деникин «доводит до сведения Временного правительства, что по этому пути он с ним не пойдет».
