самую лучшую пору жизни, со слабой волей, с сердцем, искавшим любви, с умом, хотя не развитым, но жаждавшим правды, – я была так одинока, так беспомощна, до того путалась в лабиринте своей жалкой жизни, что страшно и вспомнить… У Тани на всем ее страдании лежит яркая полоса разделенного чувства, а у меня что?! и этого не было. Не сожалею я, что ни сама не испытала, ни ко мне никто не испытал этого чувства. О том жалею я, что, будучи окружена сестрами и братьями, – ни я, ни они меня не умели любить истинной братской любовью и судьба не послала мне человека, с которым я могла бы отдохнуть душою… Видит Бог (если есть он), что не желаю я никогда испытывать любви, которая ведет к браку, но до смерти я не перестану чувствовать неудовлетворенность сердца, ищущего братской любви и дружбы, – это да! Право же, все равно – мужчина или женщина – только явился бы этот друг, с душой родственной, стоящий выше меня и любящий меня такою, какая я есть, тонко, без слов понимая меня… О, как любила бы я его, с каким счастьем ожидала бы я его прихода, чтобы вместе склониться над книгой, вместе рассуждать, вместе стремиться к правде, искать истину, – а главное – в котором я не боялась бы разочароваться; знать бы, что он не изменит своим убеждениям… Я жадно искала его здесь на курсах, среди сотен женщин… Обыкновенная история – не нашла! Потому что я ищу душу необыкновенную, я это знаю, а большинство из нас – все-таки простые люди. И некоторых я люблю, и очень люблю, но все-таки они не могут мне дать все, что мне надо… Я готова быть их другом, но знаю, что они не смогут быть теми, потому что скажут: «Ты требуешь слишком много, я тебя не понимаю», – и отойдут, огорченные… И чтобы не огорчать их, я никогда ничего не говорю. Глубоко в сердце спрятала я эту потребность и никому не покажу никогда! она во мне живет и со мною умрет! Я холодна и сурова на вид, – тем лучше, никто не догадается.
Валя, Валя, сестра, с которой я сама же себя разлучила. Если бы ты была лучше сердцем и развитее умом! Но жизнь таинственно отводит ее от меня, и кажется мне, что рано или поздно я буду ей еще более чужой. Таня – вечно несчастная, слабая, сама нуждающаяся в поддержке и скорее способная принимать любовь, нежели давать ее…
Эх, жизнь! «жизнь невеселая, жизнь одинокая», – как она пройдет? – не знаю, но могу сказать вместе с поэтом: «Горько она, моя бедная, шла…» (потому что и в самом деле – в жизни больше горя, чем радости). Но не хочу говорить – «И как степной огонек замерла»… Это напоминает что-то слабое, бессильное в борьбе. Нет, пусть уж лучше она, как костер, горит, пока не сгорит вся, или же пока не затушат другие…
И вот я говорю это, а другой человек – «благоразумный» – сидит и подсмеивается: Ишь, задор молодости! – неизвестно еще, что ты сделаешь… И все вы говорите, а вот как дело-то будете делать?.. Пожалуй, замрешь и не только как степной огонек, а просто как зажженная спичка.
Ну, что ж? Доктор Гааз был тоже одинок… Его великая по высоте душа несравнима с моей, и поэтому он был еще более одинок, однако нашел же он в своем сердце тот неиссякаемый источник любви, который освятил всю его жизнь. Я не могу, конечно, идти за ним, это – уже совершенство, а дух мой слишком мятежный, слишком способен еще возмущаться и презирать. Но на одно я способна, в этом я не ошибаюсь: я могу и буду любить широкой братской любовью всех несчастных нравственно, страдающих под гнетом жизни, непонимаемых, униженных и оскорбленных, кто под маской спокойствия прячет душевное страдание… И пусть они, в свою очередь, не понимают меня и относятся ко мне равнодушно или не могут любить меня равною любовью – пусть! Я все-таки буду любить их и не отойду от них, помня, как мне тяжело было, какие минуты я переживала, и… ко мне никто не подошел!.. Простить врагам – сколько угодно, я постоянно прощаю и отношусь к ним вполне равнодушно, иногда – с сожалением.
Итак – вот к чему я способна – на любовь к несчастью, на прощение врагам, но любить их – у меня нет не только силы, но и не хватает мыслительной способности, чтобы разумом объяснить себе это: у меня – любовь, согласно с его выводами, и поэтому и чувство гармонично. О, если б всю жизнь можно было построить на гармонии разума и любви! Это был бы идеальный союз! Так вот и теперь: мне жаль Таню, я беспокоюсь о ней, – она же совсем забывает обо мне, поглощенная сама собою… Ну пусть! Бедное дитя! Если б у нее была сила воли – выстоять твердо посреди бури, если бы она была решительнее, а то даже досадно смотреть на нее, из-за чего она терпит столько? В 21 год она свободно может уйти из семьи, одним могучим усилием сбросить все путы и уйти от них, правда – нищей, но зато свободной!.. Таня так любит Д., что и слушать не хочет о курсах, – эх, женщины!
А что в самом деле – предложить бы мне теперь на выбор: не влюбление, конечно, а ту идеальную дружбу, о которой я мечтаю, или пожертвовать этим последним годом учения на курсах? Ни на минуту не колеблясь, все-таки выберу последнее. Знаю, что и здесь моя жизнь не так складывается, как надо бы, и здесь страдание дает себя знать сквозь научную обстановку, но не отдам этого страдания ни за какое счастье, потому что здесь переживаю я лучшие минуты жизни – пробуждения и развития сознательности… Оно насквозь проходит через мою жизнь, но та боль, которую я испытываю при этом – спасительна: она порождает во мне нового человека, и для меня по окончании курсов должна начаться, действительно, «vita renova»16. Какова-то будет она?!
О, если б я могла теперь молиться! Какая бы пламенная молитва полетела к небу за всех и за все… Но я уже не могу более молиться.
Если б мне дан был дар песен – какая чудная возвышенная песня любви вылилась бы у меня из груди… Но мне не дано этого дара…
Если б у меня был дар слова – я вышла бы с проповедью любви к людям… Но мне не дано дара слова.
Что же дано мне? Что же дано мне??! – У меня есть
