Пресвятой Девой, дорогое мое дитя. И как же вы боретесь со своей гордыней? Осознали ли вы никчемность восторженных оваций, некогда предназначавшихся вам?
Бернадетта поднимает мгновенно сверкнувший взгляд:
– Я никогда не придавала им значения, мать наставница.
– Это неправильное возражение, Мария Бернарда, – говорит наставница, нарочито мягким тоном подчеркивая бесконечность своего терпения. – Мы ведь уже не раз беседовали о дерзком характере таких возражений. Я была бы рада услышать другой ответ.
Бернадетта вновь опускает голову.
– Я осознала ничтожность оваций, мать наставница, – говорит она.
– И какую же епитимью наложили вы на себя, дабы сломить собственную гордыню?
Бернадетта, немного подумав, шепчет:
– Вот уже несколько дней я стараюсь держаться подальше от послушницы Натали.
– Гм, гм, это очень похвально, дорогая дочь моя, – кивает мать Тереза. – Вам следует еще больше ограничить общение с послушницей Натали, которую я очень ценю. Я боюсь, вас привлекает в этой послушнице ее мирское очарование, ведь девушка она миловидная и веселого нрава. Это простительно, дорогое мое дитя, и я вас ни в чем не упрекаю. Кроме того, послушница Натали – натура податливая, и это льстит вашему собственному властолюбию и строптивости. Скажите сами, Мария Бернарда, не проявляли ли вы всегда строптивости по отношению к другим людям?
– Конечно, мать наставница, я проявляла строптивость по отношению к другим людям.
– Тогда, наверное, стоило бы выбрать для общения послушницу с более жестким и волевым характером. Что вы сами об этом думаете, дитя мое? Разве не стоило бы?
– О да, мать наставница, конечно стоило бы…
– А теперь поговорим о ваших добродетелях, – меняет тему наставница. – Какую из них вы намерены развивать?
Бернадетта заливается краской смущения, моргает и оживляется.
– Прошу прощения, мать наставница, но я почти уверена, что у меня есть какие-то способности к рисованию. Недавно я сделала набросок к портрету Натали, и он всем очень понравился…
Мария Тереза Возу всплескивает руками:
– Стоп, дитя мое, мы все еще не понимаем друг друга! Вы находитесь на ложном пути. Ваши способности к рисованию, которые я не собираюсь оспаривать, – это талант, а вовсе не добродетель. Талант – это врожденный задаток, которым мы пользуемся без особого труда. Добродетель не принадлежит к чисто природным задаткам, и развивать ее трудно, очень трудно. Добродетелью я называю, к примеру, силу духа, позволяющую безропотно переносить боль. Другая добродетель – аскетизм. Так что о рисовании мы больше говорить не будем. Или вы не согласны со мной?
– Я согласна, мать наставница, о рисовании мы больше говорить не будем.
– Наш монашеский орден – не академия искусств, – криво улыбнувшись, заявляет наставница. – Наша задача – ухаживать за больными и обучать детей. А с вами творится все то же самое, дорогая моя Мария Бернарда. Ваша душа так и рвется к чему-то необычному и блистательному… Было бы весьма отрадно, если бы в следующую пятницу вы могли назвать мне истинную добродетель, которую склонны в себе развивать…
Но самое тяжкое для Бернадетты даже не эти педагогические беседы. Самое тяжкое для нее – послеобеденный отдых между часом и двумя пополудни. В монастыре Святой Жильдарды есть большой красивый парк. Посреди этого парка расположена круглая площадка. Трава на ней порядком вытоптана: это место для игр юных кандидаток в монахини.
Генеральская дочь Мария Тереза безусловно права, придавая большое значение движению на свежем воздухе. В те времена такой взгляд был и новаторским, и уникальным. Она считает подвижные игры на воздухе эффективным противовесом молитве, умственным занятиям, физическому труду, медитации и постоянному испытанию совести. Однако и игры должны подчиняться воле и разуму, а не просто служить бездумному наслаждению души и тела. Послушницы обязаны целыми днями степенно ходить, молитвенно сложив ладони и опустив глаза долу, и говорить, смиренно понизив голос. А между часом и двумя – согласно оздоровительному принципу их начальницы – от них требуется выказывать радостное возбуждение. Когда подопечные матери Возу появляются на площадке, она всегда побуждает их активнее включиться в игру:
– А теперь, девушки, побегайте и повеселитесь вволю…
Это и есть сигнал к началу игры: девицы перебрасывают друг другу большой мяч или же отбивают деревянными лопаточками легкий воланчик из перьев, катают по траве ярко раскрашенные обручи или прыгают через веревочку, в общем предаются обычным детским радостям. Наставница хочет, чтобы послушницы в этот час отдыха вели себя как наивные дети – дети своего монашеского ордена, которым даже дозволяется совершать всякие шалости и проказы. Предел этим шалостям кладет удивительное чувство такта их воспитательницы, которая не допускает, чтобы небесного жениха оскорбили безудержные проявления темперамента его будущих невест.
Хотя Бернадетта никогда не была сорвиголовой, но в далекие годы детства она с удовольствием играла с Марией, Жанной Абади, Мадлен Илло и другими девочками в те игры, которые были доступны детям бедняков. Но теперь ей уже за двадцать. И превращаться на час в день, по требованию наставницы, в малое дитя для нее оскорбительно. Почему люди, обладающие властью, все время хотят, чтобы им лгали? Неужели это им так приятно? Послушницы в длинных черных одеждах скачут и носятся по траве, и веселость их частью естественна, частью наигранна. Бернадетте глядеть на это зрелище нестерпимо.
– Дорогая Мария Бернарда, – машет ей рукой наставница, – почему это вы так понурились? Ведь, вообще-то, вы ходите с гордо поднятой головой. Сейчас у вас время отдыха. Разве вам не хочется немного повеселиться?
И Бернадетта заставляет себя принять участие в общем веселье. Но ничего путного из этого не получается.
Пасмурный и холодный день поздней осени. Общая молитва только что кончилась, близится час отдыха. В это время обычно приходит почта для членов монастырской общины. Мария Тереза Возу приглашает Бернадетту к себе. Вид у нее торжественный и в то же время ласковый. Ее длинные костлявые пальцы даже гладят послушницу Марию Бернарду по волосам.
– Дорогое мое, милое дитя, сегодняшний день требует от вас принести тяжкую жертву. Я и сама знаю, что это такое. Все искренние старания уйти от мира не могут разорвать некоторых естественных уз. Я, к примеру, испытываю к своему отцу почтительнейшую любовь…
Огромные глаза Бернадетты готовы, кажется, выскочить из орбит.
– Мой отец… С ним что-то стряслось?
– Нет, с вашим отцом все в порядке… Дорогая моя Мария Бернарда, соберитесь с силами! Ваша матушка упокоилась с миром, без страданий, исповедалась и причастилась перед смертью. Она скончалась в День Непорочного Зачатия. Пусть это послужит вам утешением и таинственным подтверждением воли Небес!
– Моя матушка, – лепечет Бернадетта, – моя мамочка…
Ноги ее подламываются, так что строгой наставнице приходится прижать девушку к
