Читаем без скачивания Нестор Махно - Виктор Ахинько

«Откуда у них такая лихость? — не мог понять Фрунзе, переводя коня в шаг. Допустить, что это — народная война, он, вчерашний революционер, никак не позволял себе: тогда его должности, вся жизнь теряли смысл. — Алчут свободы? Зачем? Блажь! Задурены анархистами! Или защищают добро, хаты? Почему, ну почему мы бессильны? Или у него дьявольский талант?»

Нервничая, Михаил Васильевич стал. анализировать вчерашний день. Было точно известно, что Махно заночевал в селе Крынки. К утру пути его отступления перехватили бронепоезда и верные курсанты. С севера окопалась пехота и незаможники. А Батька стоял себе в селе как ни в чем не бывало, пока туда не приблизился истребительный отряд Зоммера, усиленный другими частями. Повстанцы снялись и, поливая всё вокруг пулеметным огнем, ушли. За ними гнались, потеряли след. И сколько раз так? Красноармейцы явно не желают подставлять лбы под бандитские пули. А те дерутся с отчаянием обреченных, рыщут под носом, шакалы. А тут еще эта соль… на рану!

Солнце село за холм, и в затухающих лучах появились три всадника.

— Осторожнее! — предупредил Маховский. — Может, бандиты, Михаил Васильевич!

— Вперед! — угрюмо приказал тот и пришпорил коня.

Верховые исчезли. В сумерках на дороге показалась воинская колонна.

— Давайте вернемся! — не без страха попросил начальник милиции.

Но его спутник ничего не ответил. Когда до неизвестных оставалось метров сорок, Фрунзе попридержал лошадь и крикнул:

— Командир, доложите!

Колонна приостановилась, но никто не отвечал и не спешил навстречу. Тогда Маховский выехал вперед и потребовал:

— Доложите командующему, товарищу Фрунзе!

После некоторого замешательства раздался выстрел, и начальник милиции упал. Михаил Васильевич кинул коня в пшеничное поле, пригнулся и поскакал. По нему палили вдогонку. Лошадь осеклась и присела на задние ноги. «Это махновцы! Зарубят!» — мелькнула шальная мысль, и больно ударило в правый бок. Лошадь, на счастье, вдруг поднялась и побежала. Сзади слышался топот. За полем… Опять везение! За полем был лесок, и в его темноте Фрунзе потеряли. Он выехал к речушке, ощупал бок. Пальцы слиплись в крови. А на душе полегчало, словно смьш позор…

Когда Нестору Ивановичу доложили об этой встрече, он вспомнил безумную контратаку, где его ранили в бедро. «Фрунзе тоже ярится, мечет икру, — усмехнулся Батько. — Мы с ним из одного теста, да разной выпечки».

В сухменном, без единого облачка, небе появились аэропланы. С ревом скользнув над повстанцами, они кинули вместо бомб листовки. Одна упала прямо в двуколку. Виктор Билаш взял бумажку, заметил постылые слова «амнистия», «сдавайтесь» и уронил ее под колеса. Лень было перекинуться парой слов со спутником (он дремал рядом), больно даже смотреть на утомленные жарой, поникшие подсолнухи. Зачем эти мучения? Бились на сахарной Полтавщине, теперь влекутся в Донбасс, чтобы соединиться с отрядом Каменюка. Где он, жив ли?

Аэропланы развернулись и снова уронили что-то белое, похоже, газеты. Они парили в раскаленном небе. Спутник Билаша перекрестился.

— Ишь, антихристы! — сказал громко. Виктор скосил глаз на него. Давно уже не слышал подобных слов, и говорил их не забитый старичок или худосочный монах, а коренастый, наголо стриженый мужчина лет сорока.

Он явился к ним где-то у села Константиновки на Полтавщине. Там вскипел жаркий бой, в котором пал Федор Щусь. Хоронили его с почестями: склонили черные знамена и дали три сухих залпа. Среди зевак, что собрались в роще, оказался и этот Николай, сразу же прозванный Угодником. Он сказал на могиле такую речь, что обратил на себя всеобщее внимание: «Я верующий… христианский анархист. Сам Бог велел человеку… быть свободным! Нет выше этого тяжкого дара. И кто погибает в борьбе за него — святой!»

Билаш повидал уже всяких анархистов, но вот о христианских даже не слышал и заинтересовался странником. Тот куда-то исчез. Их опять потеснили красные. А Угодник вскоре заявился и сообщил, что Щуся… выкопали! «Ох, большой он грешник, если осквернили его последний приют», — заключил Николай. Что искалц чекисты? Чтобы выяснить это и ближе познакомиться, Виктор пригласил свидетеля в свою двуколку.

— А они пронюхали, что похороны были торжественными, решили: предан земле Махно, — рассказывал Угодник. Лицо у него крупное, но какое-то мягкое, не повстанческое, и глаза кроткие, светятся изнутри. Других таких Билаш не мог припомнить.

— Они уже отрапортовали куда следует, что нет Батьки, пропал, сердешный, — продолжал Николай. — А им не поверили, заставили вырыть труп и освидетельствовать.

— Ты-то откуда знаешь? — насторожился бывший начальник штаба. Его недавно переизбрали, и появилось время для бесед.

— Так они же меня и спрашивали: «Видел близко Махно? Это он или не он?» Говорю им: «Нет, дорогие товарищи. Не он! Этот же оспой побит, а Батько чист!» Они вызверились: «Чист, значит? Он, может, и святой, по-твоему?» Еле от них открестился, чертей!

Билаш усмехнулся. Ему все больше нравился Угодник. В нем обитала редкая, почти позабытая незлобивость, свойственная слабакам. Но Николай к ним явно не принадлежал. На этой бойне, в кровище, озверении он казался лишним, чужеродным пришельцем.

— Так ты что, и правда верующий? — спросил Виктор, когда ехали уже на юг.

— А что тут удивительного? — не понял Угодник, светя чистыми глазами. — Миллионы чтят Бога!

— То ясно, — согласился Билаш. — Но они же не называют себя анархистами!

— Слово-то в чем виновато? — воскликнул Николай. — Его путают с анархией, хаосом. А истинная свобода — мать гармонии. Важно, что у тебя в душе таится. Есть две жизни: людская и Божественная.

— Прибавь сюда еще зверскую, как у нас и у комиссаров: потрошим друг друга, — горько усмехнулся Виктор.

— Э-э, нет. Это всё человечье, только сильно искорёженное.

— Ну, а Божественное какое?

— То, что завещал Христос, говоря: «Имеющий уши да услышит». Большинство думает, что это им сказано, раз у них есть уши. Святая простота! У барана тоже уши. А слух надо выстрадать годами светлого терпения и молитвы.

Такой разговор, ни в чем не убедивший Билаша, был прерван стрельбой, броском через железную дорогу Полтава — Харьков, а затем жестокими боями, в которых погиб Василий Куриленко и опять был тяжело ранен Фома Кожин — самые отчаянные коренники. На одном из коротких привалов, собрав своих ребят, ушел в родную Сибирь Глазунов. Армия таяла, колобродила.

Но бывший начальник штаба заметил, что во время схваток Угодник вовсе не терялся. Когда к их двуколке вихрем вылетели красные кавалеристы с пиками наперевес, он весьма неумело, а отстреливался из нагана, приговаривая: «Принес вам не мир, но меч! Не мир, но меч!»

— Какой же ты Христос? — с издевкой спросил потом Виктор. — Надо было правую щеку под лезвие подставлять!

— А я тебя, человече, защищал. Свобода духа и тела нам всем дана от Бога. Но это… непосильное бремя для миллионов.

Билаш высоко поднял брови.

— Чем же мы занимаемся, по-твоему?

— Своеволием, — твердо заявил Угодник. — Проходите через искушающий опыт, чтобы постигнуть заветы.

Потому я с вами. А безухий народ уже устал и готов отдаться в лапы антихриста.

Виктор смотрел на своего странного спутника со всё возрастающим любопытством. Кто он: поп не поп, расстрига не расстрига. Кто? Николай отшучивался: «Божий агнец, отданный на заклание». Но повстанцы, и прежде всего Иван Долженко, уже с неодобрением поглядывали на Угодника. Сбивает с толку, задуривает Билаша, у которого погибло полсемьи и сердце, понятно, ищет отдушину. Лев Зиньковский даже прямо спросил бывшего начальника штаба: «Что за птица с тобой воркует?» Нахальный тон не понравился Виктору Федоровичу, и он отрезал: «Не суй свой нос, куда не просят!»

Между тем основания для беспокойства у главного охранника были. Месяц назад Билаш высказался за новый союз с красными или перемирие, чтобы спокойно уйти в Турцию на помощь вождю тамошней революции товарищу Кемалю. Махно возмутился, считая, что армия это не поддержит, разбежится. Но начальник штаба все-таки телеграфировал Фрунзе. Думка была толковая. Коммунисты за всемирную революцию. Не раз об этом заявлял и Ленин. Почему же не остановить тут братоубийство и не дать шанс анархо-коммунистам? Э-э, нет! Тогда мир услышит правду о повстанцах из первых рук! Билашу не ответили. Он упрямо повторил запрос, и эта лента с записью попала Зиньковскому. Тот передал ее Батьке. Разразился скандал. Начальника штаба переизбрали. Виктор Федорович оказался не у дел, и тогда ему подвернулся Угодник.

— Кто ты? — лениво спрашивал его Билаш, когда падали с неба газеты. — Отвечай, а то контрразведка сует нос. Сцапают как шпиона, и фамилию не узнаю.

Николай пятерней вытер вспотевшую лысину и заговорил: