Первое — это стремление через подчеркнутую эротику сцен показать омерзительный характер самого порока-сластолюбия. Иначе говоря, речь здесь идет о назидательной, этико-религиозной идее автора. В памятниках западноевропейской и восточной (в том числе китайской) литературы даже жизнь праведников наполнена «мерзостями блудодейства», дабы читатель наглядно убедился в отвратительных свойствах этого греха, а главное, понял бы неизбежность расплаты. Этот назидательный характер своего произведения стремился подчеркнуть и автор китайского романа. В конце первой главы Ли Юй «…надеется, что читатель увидит в его сочинении слова напутствия, которые будто лечебной иглой кольнут его, и он сразу же задумается над прочитанным. Он увидит в книге описание любовных связей «радостей за спальным пологом», словом, картины, которые близки к изображению деяний непристойных. Однако, увидев перед собой все это, читатель поймет, к чему ведут подобные поступки. Они послужат ему предостережением в жизни». Одна из целей написания книги совершенно ясна, а отсюда становится более понятной одна из сторон ее «специфики». Но после вышеприведенных слов Ли Юй делает такую многозначительную ремарку: «Если бы автор написал эту книгу как-то иначе, ее никто не стал бы читать, и она, наподобие оливы, оставила бы во рту горький привкус. Я же все изобразил иначе, чтобы читатель проглотил ту оливу, но спрятанную в сладком финике. Теперь олива уже не оставит неприятного привкуса». В этих словах, намекающих на характер изображения действительности, сказано нечто важное, к чему мы вернемся немного позднее.
Вторая особенность подобного изображения в произведениях этого типа объясняется одной специфической чертой культуры той поры. Читатель романа, конечно, обращает внимание на то, что в нем часто говорится о «пестовании жизни» («ян-шэн»), о «пестовании сердца» («ян-синь») и т. п., то есть о понятиях, связанных с психофизиологическими и гигиеническими учениями того времени. В основе их, как правило, лежат даосские представления о связи и взаимоотношениях человека и природы, о роли первостихий и первоэлементов в организме человека, об их отражении в человеческом поведении, о взаимоотношении полов и характере регуляции человеческих связей и т. д. Суть «ян-шэн» и «ян-синь» как важных частей или сторон саморегуляционной деятельности человека (а Ли Юй посвятил ей многие страницы специального эссе-исторического труда: «Случайное пристанище для праздных дум») состоит в умении человека поддержать свой «дух» (или «изначальный дух») как первооснову своей жизни и его долголетия. «Сохранение первозданного духа» и «укрепление корней» — одно из главных условий нормального развития человеческого организма, о чем неоднократно говорится в романе и в его комментариях. В рамках этого учения очень важно установить гармонию между человеком и окружением во всех его видах, добиться равновесия всех первоэлементов в организме, создать гармоническое единство его наиглавнейших сил и, прежде всего, первостихий — инь и ян (темного и светлого начал). Кстати, именно поэтому автор так настороженно, если не сказать больше, относится ко всякого рода отклонениям от гармонического развития человека. Не случайно, к примеру, что автор с сарказмом говорит о евнухах, «рано состарившихся и немощных», так как они являют собой пример отклонения от жизненной нормы.
Среди всех этих проблем важнейшую роль играет взаимоотношение полов, включая половую практику (виды сексуальной практики, необходимые снадобья, призванные установить гармонию между стихиями инь и ян и т. д.). Уже в первой главе автор, сетуя на то, что медицинские книги не уделяют должного внимания проблеме интимных отношений между мужчиной и женщиной (всего, что с нею связано), пишет: «Словом, мнения на сей счет, как мы видим, бытуют самые разные. Одни говорят, что утехи полезны, так как укрепляют здоровье; другие твердят, что они-де несут один лишь вред. Если прибегнуть к сравнению (не забыв, понятно, жизненный опыт), то можно сказать так: любовные утехи весьма и весьма полезны для человеческого организма, ибо играют роль своеобразных целебных снадобий вроде женьшеня и растения аконит, которые, как вам известно, используются при соитии. Не следует забывать и о том, что аконит и женьшень, как и другие подобные лекарства, являющиеся укрепляющим средством, приносят пользу лишь тогда, когда их употребляют немного и длительное время». И далее автор прибегает к чисто медицинскому совету: «Помните, что они все-таки зелья, а не обычная пища. Если вы станете пожирать их без меры или не вовремя, они принесут огромный вред организму. Такой же вредоносной может оказаться и телесная связь с женщиной. Однако, если прибегать к ней длительное время и пользоваться ею равномерно, она непременно явит свои достоинства, ибо стихии инь и ян в этом случае как бы взаимно дополняют друг друга». И еще одно признание литератора: «Вот почему людям следует твердо усвоить, что к плотским утехам надо относиться как к лечебному снадобью, то есть употреблять его не слишком часто, но и не слишком редко, не гнушаться им, но и не пресыщаться. Еще до соития надобно помнить, что соитие есть лекарство, а вовсе не яд… Если все люди будут помнить об этом и сообразно поступать, то стихии инь и ян не понесут никакого ущерба!» Мы привели эти несколько пассажей, чтобы подчеркнуть, что проблема секса в Китае имела философский и медицинский подтекст, охватывая гигиену половой жизни. И эту особенность нельзя сбрасывать со счетов, ибо она занимала в культурной и духовной жизни человека не менее важное место, чем, скажем, дыхательная гимнастика или боевое искусство (ушу) отнюдь не только виды физкультуры, но и формы духовного бытия.
Можно сказать и о третьей черте эротического изображения в произведениях литературы — черте чисто житейской, объясняющейся особенностями самого бытия, нравом того времени (о чем мы отчасти немного сказали). Китайский автор прибегал к эротическому изображению картин действительности, так как хотел сказать, что чувственность, эротика в литературном произведении имеют такое же право на существование, как, скажем, целомудрие или аскеза, ибо они существуют в самой жизни, являются продуктами бытия и составной его частью. Поэтому появление соответствующих сцен в памятниках литературы объясняется вовсе не порочными наклонностями автора (как это любили писать конфуцианские ригористы или блюстители религиозных догм), а тем, что таковы человеческие нравы. В высоких сферах общества подобные произведения были запрещены (чисто номинально, однако существует множество исторических свидетельств о том, что представители даже чиновной и ученой элиты от руки переписывали подобные произведения или платили за рукописи и ксилографы бешеные деньги), но зато среди городских слоев они пользовались огромной популярностью и вовсе не из-за их чувственного содержания, а потому, что характер изображения (включая эротику) был понятен широким слоям. Эти произведения пользовались огромным коммерческим спросом. Вспомним слова Ли Юя об оливе и финике — ведь они говорят именно об этой специфике данной литературы. Оливу вкладывают в сладкий финик для того, чтобы человек с удовольствием съел и то, и другое, однако «вкус» читателя все-таки ориентирован больше на сладкий финик. Автор в своем романе отразил эту особенность читательского, общественного вкуса и, конечно, общественных привычек и морали.
