но, однако, холодно. Недавней любезности не осталось на нём и следа. Печатник накануне просил царевича принять послов строго.
Канцлер Сапега преклонил колено и, глядя снизу вверх в неподвижные глаза царевича Фёдора, ответил, напротив, мягко:
— Мы этому рады. — Помолчал и вдруг, меняя тон, уже жёстко закончил: — Мы и приехали вести переговоры, но не лежать и ничего не делать.
Глаза царевича сузились, но он, видимо, не сочтя нужным отвечать Сапеге, отпустил послов.
Переговоры начались в тот же день.
С первой минуты переговоров Щелкалов заговорил о самом больном для России — о Ливонии. Тоном, не допускающим возражений, он заявил:
— Земля сия искони вечная вотчина российского государя, начиная от великого князя Ярослава[101], и ей должно быть и ныне под рукой великого государя, царя, великого князя и самодержца российского.
Лев Сапега, готовый к трудным переговорам, всё же опешил от такого начала. «Начинается с крика, — подумал, — а чем же кончится? Дракой?» И заговорил велеречиво и любезно о свободной торговле в государствах о беспрепятственном проезде купцов через земли российские и польские, о прибытке великом от того для обеих сторон. Щелкалов смотрел на него не мигая. Он подготовил для Сапеги думного дворянина Татищева, сухонького, злого, объехавшего недавно всю Варшаву. Русские соболя связали Татищева и с друзьями, и с врагами канцлера Великого княжества Литовского, и он знал и побудительные причины, толкавшие поляков на унию, и надежды, возлагавшиеся на союз. Знал Татищев и то, что ждёт король Сигизмунд от Льва Сапеги. С пустым кошелём вернуться в Варшаву канцлер не мог. Татищев поднялся, как выброшенный натянутой тетивой.
— О купцах, об их вольном проезде не сейчас след говорить, но, решив главное, — сказал он, — и тебе, Лев, предлагают речь вести об исконной русской земле — Ливонии.
Сапега, не вставая, выкрикнул:
— Мне полномочий не дано о том говорить!
Татищев всем телом подался вперёд, губы его сложились презрительно и с насмешкой.
— Ты, Лев, — сказал он, — ещё молод, ты говоришь всё неправду, ты лжёшь!
— Ты сам лжёшь! — не сдержался Сапега. — А я всё время говорю правду. Не со знаменитыми послами тебе говорить, а с кучерами в конюшне, да и те говорят приличнее, чем ты.
Татищев знал, как добиться своего. Он хотел вывести канцлера из равновесия, обозлить его и, когда тот в гневе перестанет владеть собой, обрушить на него силы внимательно следивших за перепалкой бояр и печатника.
— Что ты тут раскричался? — прервал он посла. — Я всем вам сказал и говорю, ещё раз скажу и докажу, что ты говоришь неправду! Ты лжец!
И Татищев таки смутил канцлера. Лев Сапега был сильным и преданным сыном Польши, но он знал, сколь корыстно, алчно и развращенно шляхетство, и сей миг заметался в мыслях: кого купил этот лукавый московский дворянин в Варшаве и сколь далеко проник он в польские тайны? Увидя смущение посла и считая, что настало время уверенно шагнуть к тому, во имя чего и была затеяна вся эта игра, Щелкалов остановил Татищева и заговорил сам, но уже много ровней и спокойней. Он ни словом не обмолвился о Ливонии, а сказал, что и сам считает важнейшим вопрос о свободной торговле, о свободном проезде купцов через земли обоих государств. И тут же начал разговор о союзе оборонительном и наступательном, о выдаче перебежчиков, о вечном мире между государствами.
— Вечный мир, — сказал он, — вот что прежде всего. Всё остальное выйдет из этого.
И Лев Сапега, обрадовавшись перемене тона переговоров, утвердительно кивнул головой.
Тут же Щелкалов увёртливо пошёл назад, но при этом смягчил голос чуть ли не до ласки. Наматывая слово на слово, он заговорил о невозможности согласия российского государя на то, чтобы поляки и литовцы женились в Московском государстве, приобретали земли и строили на них римские церкви.
— Однако, — кивнул он Льву Сапеге, — государь не будет запрещать приезжать полякам и литовцам в Московское государство, жить здесь и оставаться при своей вере.
И в другой раз думный повернул назад:
— О том же, кому и после кого наследовать, говорить нечего, потому как это в руках божьих. А при царском венчании возлагать корону принадлежит духовенству, но не людям светским.
Он поклонился в сторону послов.
— Но прежде — вечный мир! Вот о чём мы должны говорить. Вечный мир!
По-другому заговорил и Лев Сапега. Он не возражал, что статью о вечном мире между государствами следует рассмотреть первоочередно, однако сказал с твёрдостью:
— Договор есть свод статей, и, доколе мы не договоримся рассматривать его именно как свод статей, речи об успехе быть не может.
На том поляки упёрлись крепко.
Щелкалов решил: для первого разговора сказано довольно — и подумал, что надо бы дать послам поразмыслить, посидеть подольше на своём подворье, поглядеть на глухой забор, послушать, как неуютно воет ветер на чужбине, и рассудить в долгие вечера, как и чем встретит их король в Варшаве, коли они приедут ни с чем. Знал думный человека, и ведомо ему было, что страх и в сильных душах живёт. Напоследок Щелкалов сказал, будто молотком вколачивая каждому из послов в голову:
— Вечный мир! Всё иное — потом.
К следующему разговору Щелкалов подготовил для Льва Сапеги думного дворянина Афанасия Ивановича Власьева.
Думный Власьев тихонько повёл речь о недовольстве в австрийской земле королём Сигизмундом. Стелил он мягко, однако и глупому было понятно, что на его постели не выспишься. Из его слов выходило, что король Сигизмунд, сносясь тайно с крымцами, восстановил против себя цесаря Рудольфа и ныне, да и долго впредь, за южные границы Польши зело следует опасаться.
Поляки насторожились. Лев Сапега даже глаз не поднимал на Власьева — знал: прав сей думный московский дворянин, у Польши есть опасность с юга. Крымцы, с коими сносился Сигизмунд, не надёжны, как ветер в степи: сегодня в одну сторону ударит, завтра в другую.
С цесарем Рудольфом надо было искать союза, но не с крымцами.
Но Власьев был не последним козырем печатника. Следом за ним поднялся думный дворянин Микулин и заговорил о вызнанном им в Лондоне. Ссылаясь на королеву Елизавету и не преминув заметить о её любви к великому государю Борису Фёдоровичу, Микулин сказал, что ныне в Лондоне с настойчивостью говорят о крепнущей шведской опасности на Балтике, а следовательно, о великой опасности для королевства Польского.
И это было правдою и о том Лев Сапега знал. Всё свёл думный к одному — ни часу не медля заключать вечный мир с Россией.
Поляки всё же стояли на своём: вечный мир заключим, но
