кресла, запакованные в целлофан. Затем настала очередь секций углового дивана.
В этот момент во двор въехала еще одна машина — серебристая новая «десятка». Из нее вышла высокая брюнетка средних лет в меховом жакете из чернобурки и девочка в клетчатых брючках и ярко-алой спортивной куртке.
Сажин узнал своих соседок. Брюнетку тоже звали Евгенией. Евгенией Игоревной. Они познакомились пару месяцев назад в ЖЭКе, а до этого только вежливо здоровались в лифте. Имя девочки — дочери Евгении Игоревны — Сажин не помнил. Не знал, как зовут и ее мужа — плотного, лысого, очень близорукого и очень серьезного, носившего модные очки и обычно приезжавшего домой на черном служебном «БМВ» с шофером.
Евгения Игоревна закрыла машину, энергичной походкой направилась к подъезду.
— Добрый день, — поздоровалась она с Сажиным. — Это вы. А я подумала, новые жильцы приехали.
— А это только я. Здравствуйте, — Сажин, улыбаясь, виновато развел руками.
— Оля, иди, вызывай лифт, — обратилась Евгения Игоревна к дочери.
Та пошла к подъезду, однако у двери вдруг в нерешительности остановилась. Евгения Игоревна этого не заметила, все ее внимание поглощала мягкая мебель, выгруженная из машины.
— Ваши? Очень миленькие кресла… И диван какой, боже, какой чудесный диван! Стильный и какой же большой. Это угловой, да? Кожа натуральная? А не боитесь, что белая, вид быстро потеряет? Замылится?
— Ну, замылится — почистим, — Сажин продолжал улыбаться.
— Вы, мужчины, все такие. Почистим! — усмехнулась Евгения Игоревна. Она наклонилась и потрогала обивку. Сажин ощутил аромат тонких дорогих духов. — Качество превосходное. Где покупали? В «Гранде»?
— Нет, в Доме итальянской мебели.
Евгения Игоревна выпрямилась — она была высока, но все равно едва доходила Сажину до плеча.
— И где же этот дом находится? — спросила она, окидывая собеседника оценивающим взглядом. Во взгляде этом было что-то кошачье — лукавое, жесткое и одновременно загадочно-манящее.
— На Варшавке.
— У вас отличный вкус, Женя.
— Спасибо, вы мне льстите. — Сажин кивнул грузчикам и пошел к двери подъезда набирать код. Мебель должны были втаскивать по лестнице. В лифт ни кресла, ни тем более диван не входили. Евгения Игоревна поспешила следом.
И только тут увидела, что дочь ее все еще переминается на ступеньках. — Оля, в чем дело? Я же сказала: вызывай лифт. Девочка оглянулась на них и нехотя взялась за ручку.
— Не бойся, мы следом за тобой, — громко сказал Сажин.
Евгения Игоревна искоса глянула на него.
— С ума сойти, — произнесла она. — Ну, просто ни в какие ворота. Вы понимаете, о чем я?
Сажин вежливо пропустил ее вперед, нагнулся и подсунул под дверь кирпич, чтобы грузчики беспрепятственно вносили мебель.
— Убийство прямо в доме, — Евгения Игоревна нервно хмыкнула. — Неудивительно, что… Оля, Олечка, я иду, иду, не волнуйся. Неудивительно, что дети так напуганы. Я и сама уже вторую ночь не сплю. Кстати, к вам милиция тогда приходила?
— В квартиру нет, но нас всех на лестнице опрашивали — меня, Надежду Иосифовну и…
— А к нам заявились прямо в квартиру. Слава богу, мой муж был дома, — Евгения Игоревна говорила быстро. — Ну он, короче, их всех вежливо послал. А что в самом деле? Мы знать ничего не знаем. Я ему прямо так и сказала: Стаc, мы с тобой знать ничего не знаем. И все. Но так все это неприятно, так дико неприятно! Хоть прямо уезжай, бросай все. А сколько денег вбито в этот дом, и вот нате вам, пожалуйста!
— Лифт, — сказал Сажин. — Вы поезжайте, я все равно c грузчиками, — он вежливо пропустил соседку к лифту. — Всего доброго.
— У вас, повторяю, отличный вкус. А мы пока со старой мебелью еще, — Евгения Игоревна была в настроении поболтать еще. — Но думаю, вскоре тоже начнем ездить по салонам, смотреть. Точнее, все это, как всегда, ляжет на мои плечи. У мужа предстоит длительная загранкомандировка… А вы ведь, кажется, тоже перепланировку в квартире делали? А можно как-нибудь к вам зайти, взглянуть?
— В любое время заходите, буду рад, — Сажин был само гостеприимство. — Лучше вечером, я поздно с работы приезжаю.
— Ловлю вас на слове, Женя. — Евгения Игоревна наконец вошла вслед за дочерью в лифт, и двери закрылись. Сажин подумал: надо же, она помнит, как его зовут. А говорят, у женщин, тем более у замужних, — короткая память.
Он дождался, пока лифт доедет до четвертого этажа, еще немного помедлил, а затем вместе с грузчиками начал подниматься по лестнице. Открыл дверь своей квартиры, давая указания вносить диван и кресла и куда ставить. Грузчики шумели, переговаривались.
Тут открылась дверь двенадцатой квартиры. Сажин увидел еще одну свою соседку. Это была молодая светловолосая женщина в старых джинсах и домашнем свитере. Густые волосы ее были собраны в пучок и подколоты заколкой. Лицо бледное, встревоженное.
— Добрый день, — поздоровался с ней Сажин. — Простите за шум. Это я.., мы мебель вот грузим.
— Это вы, а я думала…
— Нет, это я. — Сажин задержался в дверном проеме. Ему приходилось сильно сгибаться — соседка была маленького роста, худенькой. — Вы не волнуйтесь и ничего не бойтесь. Вы сегодня не работаете?
— Я приболела. — Голос соседки был действительно болезненным, тихим. — Грипп, наверное, подхватила.
— Надо поберечься, — сказал Сажин. — Сейчас февраль, самая гриппозная зараза. Осторожнее! — крикнул он грузчикам — те как раз пропихивали через дверь одну из секций дивана. — Видите же, что так не проходит, повернуть надо! Боком!
Соседка закрыла дверь. Щелкнул замок, звякнула цепочка. Сажин вытер со лба испарину. Кто сказал, что у грузчиков легкий хлеб?
Глава 10
КЛЮЧ И ТОПОРИК
В отделении милиции на Соколе тоже шел ремонт. Ползучий — как назвал его Николай Свидерко. Часть кабинетов от этого походила на руины, а в другой части на головах друг у друга ютился личный состав. Работать в условиях ползучего ремонта было просто страшно. А переезжать милиционерам было некуда.
Оперативный штаб по раскрытию убийства на Ленинградском проспекте заседал в одной из таких комнатушек: Николай Свидерко и человек семь оперативников.
Когда Никита Колосов после выполнения всех формальностей с возвращением «Волги» заехал к Свидерко поделиться впечатлениями, у «москвичей» как раз случился обед. Сыщики пили растворимый кофе из огромных керамических кружек, жевали пирожки с мясом и повидлом, приобретенные в ларьке у метро. Кто-то оживленно предлагал «слетать» за пивом.
— Сухой закон!
Это было первое, что услыхал Никита от Николая Свидерко, переступив порог.
— Сухой закон, жесткий. До тех пор, пока дело не раскроем. — Свидерко восседал в углу за столом. — А то я знаю вас.
Колосов понял: выбившись в начальство, Свидерко
