– Теперь наш черед! – тихо сказал капитан, а потом заорал во все горло: – За Родину! За Сталина! Вперед!
В этой семерке второго броска бежал и Лобов, на которого тоже навьючили вещмешок с толовыми шашками. Не пропадать же дармовой рабочей силе?! Сергей бежал, не чуя тяжести мешка. В голове была только одна мысль: «Если в мешок попадут, если мешок рванет, то уж точно костей не собрать». Из форта палили сквозь дымовую завесу, и довольно метко. Вероятно, пространство перед горжевыми капонирами было давно пристреляно. Двое саперов так и не добежали до переходного мостка. Да и Сергея, едва он достиг середины трапа, взрывная волна не вовремя рванувшего снаряда швырнула в воду рва. Он упал спиной, но изловчился удержать фотокамеру над водой. И, стоя по пояс в очень холодной зеленой жиже, успел сделать два замечательных кадра: три бойца перебегают по трапу в клубах дыма, сквозь которые проступает кирпичная стена форта. Всего две секунды – и картинка исчезла, и надо было думать, как выбираться изо рва. Если немцы заметят его копошение, то положат фланкирующим огнем из той самой полубашни, на фоне которой он только что сделал снимки. Он пригнулся к самой воде и побрел по дну, стараясь не напороться на острые пики, которые торчали из бетонированного русла. Но пики, изрядно проржавевшие за полвека, гнулись и ломались, как камыши…
Пальба нарастала. Шальные пули с чавканьем вспарывали густую воду. По мостку бежала группа третьего броска, и замыкающий цепочки слегка замешкался и протянул руку Лобову. Это был рыжий Ерема. Сильным рывком парень выдернул фотокорреспондента из болотной жижи. Сергей не успел и спасибо ему сказать – вскарабкался на осыпь рва и перебрался вместе со всеми на крышу форта. Здесь было мертвое пространство, сюда не залетали немецкие пули, и саперы, не теряя времени, стали сбрасывать толовые шашки в печные и вентиляционные трубы, туда же следом летели и дымовые гранаты.
Сергей хорошо представлял, что творится сейчас в казематах форта, вспомнив Брест, подвал кольцевой казармы… Теперь все отыгрывалось рикошетом. Теперь немцы вжимаются в стены и задыхаются от едкого дыма и кирпичной пыли. Возможно, кто-нибудь из них участвовал в штурме брестской цитадели. Он ясно увидел лицо умирающего капитана Стрельникова, покрытое густым слоем кирпичной пыли и копоти, словно причудливо разрисованная маска… И ощутил дикую жажду. И еще страх. Если история так повторяется, то и его сейчас клюнет пуля, и он рухнет в эту веселенькую нежную травку, разбежавшуюся по всей земляной насыпи боевого перекрытия. Запоздалый страх, который он должен испытать там, когда его швырнуло в воду рва и когда по нему вели явно прицельный огонь, этот страх скрутил его сейчас настолько, что он готов был рухнуть на крышу форта, вполне безопасную для тех, кто стоял на ней. И он рухнул, точнее, залег в цепь на том краю крыши, которая выходила во внутренний двор форта. Немцы попытались вырваться из каменной западни и ринулись из распахнутой броневой двери. Саперы повели беглый огонь из винтовок, Лобов палил из нагана. После двух хорошо легших гранат, прорыв захлебнулся, бронедверь уползла в свое гнездо. Минеры снова принялись за дело: в отверстия труб летели связки толовых шашек. Пошли в ход и те, что притащил в своем мешке и Сергей. Пока их снаряжали, он не отрывался от фотоаппарата.
Немцы довольно быстро поняли безвыходность своего положения, и из разбитых в щепы дубовых ворот горжевой казармы вышел парламентер с белой простыней на швабре. Следом за ним потянулся гарнизон форта. Всего вышло около двухсот человек, восемь раненых вынесли на носилках.
С нашей стороны было всего пять раненых и одиннадцать убитых. Форт был взят малой кровью. В колонне пленных Лобов сделал свои заключительные кадры…
9 апреля 1945 года после трехдневного штурма Кёнигсберг пал.
Впервые в истории войн была взята мощнейшая крепость, чей гарнизон был равен силам штурмующих войск. И взят был довольно быстро. Брестская крепость продержалась намного дольше. Этот факт пометил в своем журналистском блокноте Лобов.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Он вернулся в редакцию со снимками такой выразительности и достоверности, что Макеев не только дал в газете обширный фоторепортаж, но и переслал потом в фотохронику ТАСС.
За участие в штурмовой группе лейтенант Лобов был представлен командиром саперной бригады к ордену Красной Звезды. А главный редактор послал представление на присвоение очередного воинского звания старшего лейтенанта. Две звезды – большую вишневую, на грудь – и малую – на погоны – Сергей обмывал в один день, бросив в стакан с водкой и орден, и малую лейтенантскую звездочку.
На этом его «звездопад» и закончился…
Глава одиннадцатая
Вакансия в «Огоньке»
В конце 1945 года редакцию «Красноармейской правды» вернули в Минск. Главный редактор ушел в запас по здоровью – сказались нервные полубессонные ночи на протяжении четырех лет. Ушел он тихо, без традиционной в таких случаях «отвальной». Поговаривали, что Макеев расстался со службой не по своей воле, что ему «предложили» и что его «подсидел» первый зам – подполковник Нечипоренко. Во всяком случае, именно Нечипоренко и возглавил редакцию в послевоенные годы. Из нее ушли многие интересные журналисты и писатели, прошедшие по дорогам войны весь путь сначала Западного, а потом 3-го Белорусского фронтов. Ушел и Миша Савин. Его взяли на работу в журнал «Огонек». Пообещал перетянуть туда и Лобова, если служба у него под новым главным не заладится. А служба-то и не заладилась. И дело даже не в том, что Сергей лишился макеевского покровительства. Дошлые кадровики не могли ему простить те годы, которые он провел на оккупированной территории, да и карельский лагерь не украшал его биографии. Понятно, что ни о какой серьезной карьере с таким пятном в анкете думать было нельзя. Выше капитана Лобову ничего не светило. В 1948 году его не утвердили на должность начальника отдела фотоиллюстрации. Ирина первой поняла, откуда дует холодный ветер, и стала уговаривать Сергея уйти с военной службы и работать в гражданской печати. К тому времени у них родился еще и сын, которого назвали в честь Макеева – Николаем. Уходить в гражданскую печать, где оклады были намного меньше, чем у военных журналистов, значит, обрекать семью на жалкое существование. Сергей этого не хотел, но Ирина смотрела на ситуацию иными глазами:
– Напишет кто-нибудь донос – и тебе припомнят сразу все… А главное – приговор «за пособничество немецко-фашистским оккупантам». И снова загремишь в лагерь. А мы останемся втроем на мою зарплату машинистки. Подумай!
Сергей и сам понимал, что от доноса, как от сумы и тюрьмы, никто не гарантирован, а он – в первую очередь. Стоит только оступиться, снять что-то не то или не так, как тебя разнесут в пух и прах на летучках и партсобраниях. Да и восстанавливать в партии его особо не торопились. Из атмосферы редакции почти начисто выветрился дух доброго войскового товарищества, творческого поиска, да и просто доверия друг к другу. Сотрудники перестали ходить друг к другу в гости, отмечать вместе праздники. На работу приходили с тоскливой настороженностью, как на вредное и опасное производство.
Под Новый – 1950-й год – приехал из Москвы в командировку Миша Савин: снимать для «Огонька» новогодние празднества в Минске. Заглянул в гости. Ирина накрыла стол, напекла блинов, открыла бутыль с домашней настойкой. С радостью прислушивалась к советам гостя, которые тот давал мужу:
– Снимай погоны и айда ко мне. У нас в «Огоньке» сразу две вакансии на фотокорров открылись. Я с главным поговорю. У нас главный-то кто? Наш человек – Алексей Сурков. Он же в нашей газете всю войну провел. И тебя хорошо знает. Обязательно возьмет! Ты понимаешь, где будешь работать – в «Огоньке»! Это ж тебе не окружная газета, а всесоюзный журнал! Народ «Огонек» любит, читает. У нас миллионная подписка. И гонорары такие, какие здесь и не снились. Выше, чем в ТАССе! Не говоря уже про «Красноармейку».
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
И Лобов решился. Увольнение в запас оформили так быстро, как будто кадровики давно ждали этого момента. Не дожидаясь приказа министра обороны, выведенный за штат, капитан Лобов отправился в Москву, к другу Савину, искать счастья в «Огоньке». Автор легендарных фронтовых песен Алексей Александрович Сурков принял его в редакторском кабинете как доброго гостя, сослуживца. Принесли чай, долго расспрашивал о нынешней жизни в газете, вспоминал былое. Миша сидел рядом и сиял, радовался за друга – все шло путем! И дело было почти решенное – работать будут вместе!
