Вечером получил «добро» на вылет. Было еще светло, полосу хорошо видно.
Поднялись на три тысячи метров. Кучевая облачность, в воздухе болтанка. Но облака – к лучшему. Случись нападение «худых», можно спрятаться в облако.
По расчетам, поскольку местами летели вслепую, уже должна быть Ладога. Озеро большое, что море.
Начали снижаться, увидели отблески воды. Солнце уже село, звезд за тучами не видно. Шли над самой водой, ориентируясь по высотомеру. Пятьдесят метров высоты для «транспортника» мало, при неосторожном маневре, слегка потеряв скорость и высоту, можно задеть крылом за воду. Это с виду вода мягкая, а на скорости становится твердой, как бетон. Задел – и крыло отлетит. Видел уже Иван на северах, как случались такие происшествия.
К пригородам Ленинграда выскочили неожиданно. Внизу – ни одного огонька, благо – в городе и возле полно рек и каналов.
Иван убрал скорость до минимума и сориентировался. В Сосновку уже сообщили по телефону о его прибытии, поэтому Иван вышел в эфир и сообщил номер борта. Посадочная полоса должна была быть где-то совсем рядом, но пока он видел только темные громады зданий.
Слева вспыхнули, скорее – неярко зажглись синие лампы, обозначив полосу. Иван немного довернул и аккуратно притер шасси к полосе.
Лампочки тут же потухли.
Помня наставления пилота в Москве, Иван сразу же нажал на тормоза. Плохо, что нельзя самолетные фары включить, аэродром демаскирует.
Но тут перед «транспортником» возникла фигура с фонариком и лучом света указала направление, куда следовать на стоянку.
Едва заглушили двигатели, самолет накрыли маскировочной сетью, и голос из темноты произнес:
– Огонь не зажигать, охрана аэродрома будет стрелять без предупреждения.
Строго у них, да ведь ситуация напряженная.
К самолету подъехал грузовик, и два солдата стали перегружать ящики с патронами в кузов. Одним рейсом не обошлись, пришлось делать три. Но за разгрузкой было потеряно время, наступал рассвет.
С аэродрома взлетали и приземлялись самолеты.
Когда глаза Ивана привыкли к темноте, он увидел замаскированные самолеты – да много. Он отправился в штаб, сдал документы на груз.
– К вечеру детей привезут, ночью вылет, – предупредили его в штабе. – А вы можете пока отдыхать, землянки рядом со стоянками.
Иван вернулся к стоянке и предупредил экипаж о ночном вылете и о детях, которых им предстояло вывезти отсюда.
– Кстати, командир, картошку и консервы определить куда-то надо, – напомнил Илья.
– Точно! Пойду снова в штаб.
– Да сами вывезем! Выпросим тележку – и все дела.
– С аэродрома? А если охрана задержит? У тебя документы на картошку есть? То-то же!
Иван вернулся в штаб и объяснил ситуацию.
– Сразу бы сказал, мил человек! Продукты – это хорошо! А сколько картошки?
– Три мешка. Да еще тушенка – экипаж на свои деньги купил. Хотели бы отдать в детский дом, или… ну, я не знаю… в школу, может быть…
– Знаешь что, старшина, дам я тебе, наверное, грузовичок. Водитель местный, город знает – с ним и отвезете. Через два квартала детский дом есть, не возбраняется визит всем экипажем. Детишкам радость, а вы посмотрите, как ленинградцы живут.
Вскоре к самолету подъехала «полуторка» – еще довоенного выпуска: с круглыми крыльями над передними колесами, двумя фарами. Машины военного выпуска крылья имели прямоугольные, и фара была одна – на левом крыле. Водитель был из БАО – батальона аэродромного обслуживания. Был он худ, кожа лица бледная, под глазами отеки. Однако и старым, с точки зрения Ивана, назвать его было нельзя, так, лет сорока.
– Меня начштаба прислал. Вас, что ли, в детдом везти?
– Нас.
Экипаж живо перегрузил мешки с картошкой и ящик тушенки. Иван уселся на сиденье в кабине на правах старшего, остальные забрались в кузов. Дороги были разбиты, все в воронках от снарядов и бомб.
Иван осматривал город. Первое, что его удивило, даже поразило – так это надписи на стенах домов: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы опасна!» Ни в Москве, ни в других городах он такого не видел.
Недалеко от перекрестка стоял на рельсах трамвай. В городе электричества не было, электротранспорт стоял. С одной стороны трамвай был обложен мешками с песком, делающими его похожим на баррикаду.
Людей на улицах было мало, магазины закрыты, оконные стекла крест-накрест были заклеены бумагой. На крышах некоторых домов видны зенитные установки.
Чувствовалась близость фронта: некоторые здания были полностью или частично разрушены, по улицам ходили милицейские и военные патрули. Но их машину никто не останавливал – на лобовом стекле висел пропуск.
До детского дома добрались быстро.
– Вам сюда? – спросил водитель.
– Нам все равно.
Иван выбрался из кабины, поднялся по ступенькам и вошел в здание. Коридор был пустынный и холодный. А ведь в детских учреждениях всегда шумно – крики, визг, топот. Странно. Не эвакуированы ли дети?
Иван прошел по коридору, читая вывески. Ага, «Директор». Он постучал. Помедлив секунду-другую и не дождавшись приглашения, толкнул дверь и вошел.
За столом сидела молоденькая девушка, одетая в пальто. Голова ее была покрыта шалью.
– Простите, мне бы директора, – начал разговор Иван.
– Я директор.
Господи, да сколько же ей лет?
– Я летчик, из Москвы. Мы привезли важный груз, а с ним – немного продуктов. Возьмете?
– И вы еще спрашиваете? – сразу оживилась девушка. – Конечно! Несите.
– Куда?
– Я покажу. – Директриса вышла на крыльцо.
Экипаж выгрузил мешки, коробку, груз перенесли в подсобку.
Грузовик уехал.
– Что здесь?
– Картошка подмосковная, как видите – три мешка. А в ящике американская тушенка.
По щекам девушки покатились слезы.
– Даже не знаю, как вас благодарить! Мне где-нибудь надо расписаться?
– Нет, мы сами все это купили.
– Спасибо. Хотите с детьми познакомиться?
– Хотим, – Иван просто хотел удостовериться, что дети в доме есть.
Они поднялись на второй этаж.
– Мы всех детей в одну большую комнату собрали. Так теплее и проще одной «буржуйкой» натопить.
Девушка открыла дверь, ведущую в комнату, и экипаж вошел.
Это был шок.
На кроватях лежали маленькие скелеты. Головки детей были стрижены наголо, тела не просто худые – изможденные, ручки – как спички.
У Ивана ком в горле застрял. Он не ожидал, что будет настолько плохо. Но одновременно понимал, что он командир, на него подчиненные смотрят. И потому он очень быстро взял себя в руки:
– Здравствуйте, дети! – поприветствовал он малышей.
В ответ – тишина, только слабое шевеление под одеялами. Потом раздался тихий голос:
– Дядя, вы поесть принесли? Хоть кусочек хлеба?
И взгляд у ребенка такой, что Иван едва не заплакал. Он повернулся и вышел, а следом за ним – и весь экипаж. О чем можно было говорить с голодными детьми? Можно не есть день, два, неделю – они терпели недоедание год с лишним. А ведь растущие организмы требуют еды… Потому в детдоме и тишина такая, что сил бегать нет.
Иван повернулся к директрисе:
– Просьба у меня…
– Да, я вас слушаю.
– Не давайте сейчас детям много еды. Знаю, звучит кощунственно. Но если сейчас картошку сварить и накормить их, может случиться заворот кишок, и они умрут.
– Ну что вы! Мы понемногу. Суп замечательный сварим – картошечка, банка тушенки. Лука бы еще или зелени… Им витамины нужны, они ведь дистрофики все. Мы теперь с едой, недели на три растянем. Вы не думайте, нам макароны привозят, крупы – не часто, правда. Но сейчас всем трудно, особенно тем, кто на фронте.
– Вывезем понемногу всех, – постарался ободрить директрису Иван.
– Да, я слышала. То один детдом закроют, то другой, потому как детей эвакуировали. А их меньше не становится. То родителей снарядом убили, то взрослые от голода умерли. Так их всех жалко! Спасибо вам за продукты.
– Это вам спасибо за то, что держитесь, – Иван обнял девушку. Даже сквозь пальто чувствовалось, какая она худая.
