я вспомнила, что говорил конторщик, — кивнула она. — Но я не знала, что Клампен — ваш брат.
— Да, брат, — сухо сказала Клара. — Мы с ним оказались лишними. Ничего не значим, никому не нужны. Я-то не слишком переживаю, потому что мой муженек ко мне никогда особо добр не был. А вот брата жалко. Ему и так в жизни пришлось несладко.
— За своих близких всегда страдаешь сильнее, — сказала Анна-Мария. — Мне кажется, матери и отцу тяжелее всего в жизни видеть, как предают или обижают их детей. Почти так же остро это переживает и старшая сестра. Если она привязана к маленькому братишке, которому плохо.
— Больно барышня умная для своего возраста, — пробормотала Клара, но не было похоже, что она сердится.
— Я знаю немного, что такое боль, — тихо сказала Анна-Мария.
— Ясное дело. Потерять обоих родителей! По лицу Анны-Марии пробежала легкая гримаса страдания.
— И не только, — прошептала она почти про себя. Но потом взяла себя в руки. — Какие у вас замечательные дети. Я рада, что Грета будет у меня в классе.
По усталому лицу Клары пробежала тень гордой улыбки. Анна-Мария почувствовала, что они смогут когда-нибудь, когда все барьеры будут преодолены, стать хорошими подругами.
Когда часы пробили десять, она вновь была в школе. Дети уже собрались.
Увидав ее, они вскочили со скамеек. Слегка поклонившись или присев в книксене, они приветствовали ее — с зачесанными с помощью воды волосами, одетые в лучшую свою одежду из грубого полотна, мрачную и плохо на них сидящую, да и ботинки были далеко не у всех. Анна-Мария поняла, что здесь правит бал нужда. Похоже было, что платья девочек были перешиты из старой и выношенной одежды взрослых, и по лицам детей было очевидно, что они почти всегда были на грани голода, и, несмотря на свой юный возраст, им пришлось испытать много тяжелого.
Интересно, как Адриан Брандт заботится о своих подчиненных?
Особый, всепроникающий запах верхней одежды, который характерен для всех классных комнат, уже появился — а ведь урок только начался?
Детей было немного. Ну да, Клара же говорила ей, что семьи с детьми жили лишь в пяти домах. И еще в нескольких домах на пустоши.
Она пересчитала детей. Девять человек, всех возрастов, от семи и до семнадцати лет. Шесть девочек и три мальчика.
Для начала она поздоровалась с ними, конечно, такая же неуверенная в себе и взволнованная, как и они, назвала себя и сказала, что они должны называть «фрекен». Потом она спросила, как зовут их. Они робко прошептали свои имена. Она уже знала Кларину Грету, худенькую десятилетнюю девочку, которой накануне позволили зайти в комнату Анны-Марии и посмотреть на все те великолепные вещи, которые стояли у нее на комоде. Сейчас она была преданной поклонницей фрекен.
Здесь были и двое детей кузнеца Густава, они жили в первом доме. Да, Нильссон был прав: они производили впечатление чахоточных и ужасно кашляли. Девочка и мальчик. Еще в классе был большой и неряшливый парень, которого звали Бенгт-Эдвард. И самая старшая девочка по имени Анна.
— Мы с тобой почти тезки, — улыбнулась Анна-Мария, и девочка зарделась от удовольствия.
Невероятно жалкого, маленького и плохо одетого мальчика звали Эгон. Он был весь в синяках.
«Ах, ты мой милый», — подумала Анна-Мария. Она спросила, где он живет.
— На пустоши, — услышала она шепот. И он зашмыгал носом.
«Носовой платок», — в отчаянии подумала Анна-Мария. Но жертвовать своим не хотелось.
Еще были три девочки, одна из них — дочь Севеда.
Севед? Она попыталась вспомнить. Ах, да, он живет во втором доме, и это к его жене захаживают гости, когда он сам в шахте. Никто не знает, кто отец ее младшего ребенка.
Ох, этот Нильссон с его отвратительной болтовней! Уж лучше бы ей никогда его не слышать, это мешало ей воспринимать детей и поселок.
Только маленький Эгон был с пустоши.
Ей было странно, что лишь семьи, имеющие детей, могли жить в домах. Клампен жил в доме, а потом, когда сбежала жена, ему пришлось переехать назад в бараки. Да, верно, Клара объясняла. У него была маленькая дочурка, но жена забрала ее с собой. Больше всего Клампен горевал из-за дочки. А после того, как он вернулся в барак, его дом заняла одна из новых семей. Это были родители Бенгта-Эдварда и двух его сестер, они жили в пятом, самом дальнем доме.
Да, порядки здесь явно были жесткие. Нет детей, — значит — нет дома. Только кровать в бараке, — понемногу начинала понимать Анна-Мария. Бараки выглядели очень неприглядно, как развалины, казалось, в них было слишком тесно.
Да и дома были очень жалкие. Дом Клары был самым лучшим, поэтому Анну-Марию разместили именно там. Остальные же были перенаселены, в каждом — куча малышей.
Как только дети подрастали, их отправляли работать в шахту. И Анна-Мария не могла понять, как это такой крепкий парень, как Бенгт-Эдвард, смог пойти в школу.
Оказалось, что никто из детей не умел ни читать, ни писать. Так что пришлось начинать с нуля, и, по-правде говоря, Анна-Мария была рада этому. Это значительно облегчало ей жизнь, ей не надо было преподавать на различных уровнях одновременно. Можно было объединить всех детей.
Никаких книг, соответственно, у них вообще никогда не было.
— Хорошо, — сказала Анна-Мария, стараясь, чтобы голос ее звучал достаточно бодро. — Сделаем так — для начала, пока не получим то, что нам надо для занятий. У меня есть маленькая грифельная доска. Мы пустим ее по кругу. А потом будем пользоваться большой. Вам не кажется, что здесь холодно, ведь на улице такая плохая погода. Вы не замерзли? — спросила она, посмотрев на маленького, дрожащего от холода Эгона и кашляющих брата и сестру. — Я попытаюсь разжечь камин, если есть чем…
Вдруг раздался голос Бенгта-Эдварда, похоже было, что у него как раз ломался голос.
— Не стоит его разжигать, фрекен. Он еще не готов.
Анна-Мария удивленно перевела взгляд с печки на него, и лишь тогда обнаружила, что труба еще не подсоединена к черному чудовищу. Очевидно, это была лишь роскошная имитация. Надеялись, что на улице будет тепло…
— Но… — начала она.
— Мы не успели, — немного смущенно объяснил Бенгт-Эдвард. — Мы работали всю ночь, но еще не закончили.
— Мне кажется, то, что вы сделали, просто замечательно, — горячо произнесла Анна-Мария. — Ты тоже работал?
— Ага. Коль… я имею в виду горный мастер, и отец, и еще несколько ребят, и я.
Она кивнула. Она не захотела спрашивать у него, почему он ходит
