Первым оказался Свэн…
– Ты чего, уснул?
– Что?
– Я говорю, еще виски?
Тэдди удивленно посмотрел на опустевшую рюмку и кивнул.
Клаус отошел к стойке. Тэдди рассеянно смотрел на его могучую белую спину, на сильную короткопалую руку, в которой золотой рыбой светилась бутылка.
– Слушай, Клаус, это правда, что ты тоже был звездолетчиком?
Звякнули фужеры. Красное одутловатое лицо Клауса было теперь рядом.
– Кто тебе сказал?
– Ребята…
– Свэн. Он один знал. Нет, мальчик, я не был звездолетчиком. Тогда еще не думали о звездах, хотя и называли нас громко – «астронавт».
Бармен отпил глоток из своей рюмки, тяжело оперся о стойку. Взгляд его скользил мимо Тэдди куда-то к шахматным клеткам столиков, в полутьму зала.
– Нет, мальчик, я не был звездолетчиком. По крайней мере, таким, как ты. Но человек, которого тогда еще не звали дядюшкой Клаусом, однажды впервые в мире вступил на зыбучий песок Марса…
– Постой, постой… Ведь Гарольд Митчэлл…
– Вот именно, мальчик, Гарри Митчэлл. «Техасская горилла в марсианских песках…»
Тэдди привык ко всему, но это… Кряжистый, длиннорукий гигант в форме ВМС, ослепительная улыбка, дерзкие глаза и сигарета в углу рта. И еще кровавое, неземное сияние песков, плотная черная тень за фигурой в нелепом допотопном скафандре, лишь отдаленно напоминающем очертания человеческого тела, и за квадратным стеклом гермошлема все та же белозубая улыбка и те же глаза. Эту фотографию Тэдди вырвал из «Истории космонавтики» и повесил над своей койкой в училище, за что получил три наряда вне очереди.
– Не похож?
– Слушай, Кла… Митчэлл, но…
– Не надо, сынок. Гарри Митчэлл давно умер, теперь есть дядюшка Клаус. Так зовут меня пилоты, которые иногда забегают на мой огонек, и мне нравится мое новое имя.
– Хорошо, Клаус, но как это случилось?
– Мы прилетели на Марс, ничего толком о нем не зная. Мы спешили обогнать русских, первыми поставить свой флаг над марсианскими пустынями. А пустыни оказались коварными…
– И что?
– Хрустальная пьявка.
– Но это же ерунда! Десять уколов Б-5 через каждые 20 минут, и все в порядке!
– Это теперь ерунда. А тогда еще не было Б-5. Тогда даже простая шизофрения была неизлечимой болезнью.
– Тебя списали?
– Конечно! Кому я был нужен такой?
– Но ведь теперь…
– Ты же сам говоришь: Б-5. Правда, чтобы вернуть меня в действительность, потребовалась чуть ли не цистерна этой гадости.
Что-то тревожило Тэдди во время разговора, что-то неотступно стояло перед глазами, но он никак не мог сосредоточиться, поймать это слово – или цифру? – нет, слово и цифру… А какая разница, ведь перед ним живой Гарольд Митчэлл!.. Живой? И словно лопнула матовая пленка, скрывающая подпись под фотографией в «Истории космонавтики»: «Гарольд Митчэлл, родился в 1968 году… умер в 19…»
– Слушай, Клаус, но…
Замешательство пилота не ускользнуло от Клауса. Несколько секунд он, словно оценивая, пристально смотрел на Тэдди, потом махнул рукой и, чуть косолапя, подошел к диораме.
– Ты видишь это небо?
– Ну, разумеется, вижу. Пока.
– Ты видишь эти красные огоньки?
Вот красных огоньков Тэдди не заметил. А их было много, этих огоньков. Они были рассыпаны по всему небу, целыми роями облепляли планеты, неровными пунктирами тянулись от Земли к звездам и часто-часто мигали, словно предупредительные маяки.
– Каждый такой огонек – это человеческая жизнь, отданная космосу. Это – могила космонавта, вернее, флаг над его могилой. Раньше я записывал всех, но кому нужны толстые тетрадки с перечислением фамилий? Да и важны ли вообще фамилии?
Огоньки краснели среди звезд, словно капли крови. Тэдди смотрел на них завороженно: алые брызги жили какой-то своей гордой и вечной жизнью.
– Вот здесь, на Марсе, у Малого Сырта, тоже горит огонек. Видишь? Так вот это – могила Гарри Митчэлла…
Тэдди допил рюмку залпом, одним глотком. В груди что-то сладко заныло и сжалось.
– Послушай, Клаус, у меня голова идет кругом. Я ничего не понимаю. Умер или не умер Митчэлл?
– Прости, Заморыш. Просто дядюшке Клаусу иногда ужасно хочется говорить красиво.
Клаус отошел от диорамы и снова оперся о стойку.
– Сам понимаешь, после этой хрустальной пьявки я практически перестал быть человеком. В то же время, когда мое бренное тело перевезли на Землю, душа моя витала в иных мирах. Ты, наверное, читал в учебниках, как это бывает. Сейчас есть Б-5, а тогда даже не знали толком, что со мной стряслось.
Клаус помолчал. Взгляд его снова блуждал по столикам.
– Надо мной, то есть над грешным телом моим, бились лучшие медицинские умы. Наконец один профессор, имени его не помню, предложил меня ликвидировать.
– То есть как?
– А так. Гуманно, безболезненно. В целях защиты человечества от неизвестной инопланетной инфекции. У него была теория, что раньше Марс был населен, а потом все живое вымерло от какой-то эпидемии. И что я вот эту самую эпидемию подхватил…
– Чушь какая…
– Чушь не чушь, а после некоторых колебаний с ним стали соглашаться. Можно ли, говорили они, из-за одного человека, который и так, по сути дела, мертвец, жизнью всего человечества рисковать? Так-то, мальчик.
Клаус только сейчас заметил, что рюмка у пилота пуста, достал бутылку.
– Тебе с содой?
– Нет, лучше цейлонского грога.
– Ну, хорошо. Пей. Так вот тогда-то и умер американский астронавт Гарольд Митчэлл, а в одной из частных психиатрических клиник появился безвестный полутруп по имени Герман Клаус.
– Как же это удалось?
– Мои ребята знали обо всех этих медицинских дискуссиях. Славные ребята, они не верили ни в бога, ни в черта, они тащили меня на себе с Малого Сырта и не бросили здесь, на Земле. Они выкрали меня из изолятора. Ну а когда наконец появился Б-5, удалось откачать…
– Подожди, Клаус, ведь Б-5… Сколько же ты пробыл в психиатрической клинике?
– Считай сам.
Тэдди попробовал посчитать, но не смог: от смеси грога с виски шумело в голове, и он никак не мог вспомнить, в каком году состоялась первая посадка на Марс. Он виновато улыбнулся.
– Двадцать лет, мальчик. Двадцать лет, как одно мгновение. Гарольд Митчэлл уснул на Малом Сырте, а через двадцать лет в клинике под Гамбургом проснулся Герман Клаус.
– Но ты же мог объявиться, сказать, кто ты!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
