Ладно бы он принимался за свои проекты спустя рукава, с ленцой и подспудным желанием фиаско, но нет же! Брался за работу с полным напряжением сил, залезая в долги, становясь спецом в области, о которой прежде слыхом не слыхивал… Конечно, он не мог не попробовать играть на фондовой бирже — с предсказуемым результатом. Потом была консалтинговая интернет-фирма, торговля паями еще не разведанных палладиевых месторождений на Марсе, ирландский ресторан в Самаре, субаренда горнолыжной трассы на Домбае и много чего еще, столь же рискованного и неизменно неудачного.
И при всем этом Грегори ухитрялся совершенно искренне презирать меня, беззастенчиво пользоваться моими связями, брать в долг и нагло заявлять, что отдавать ему все равно нечего.
Да, таков был мой дружок Грег.
Когда он умер (самоубийство путем выстрела в голову, как было написано в полицейском протоколе), родственники не захотели забирать ни его пепел, ни ментал-слип, даже ничего из его личных вещей, словно боялись заразиться его невезучестью. И все это богатство досталось мне.
Как изначально и задумывалось.
* * *
Небольшая сессия на полтора часа, проведенная под декодером ментал-слипа ныне покойного друга Грегори, позволила мне отвлечься мыслями от волнений сегодняшнего дня.
Утром в который раз безобразно поругался с Ан-кой. В ответ на мое пустячное замечание она, не успев дочистить зубы, начала кричать и плеваться сине-красной пеной, швырнула в меня тяжелую индийскую расческу из пятисотлетней смоковницы и выскочила из дома в одних шортах. С улицы провизжала, что уходит навсегда, прыгнула в свою «октавию» и выехала на дорогу, разворотив клумбу с редким сортом георгинов.
Все это было вполне предсказуемо и даже ожидаемо, но все же неприятно, будто, провоцируя эту милую, слегка полноватую девушку, я делал что-то гадкое и постыдное. И что любопытно, за весь утренний инцидент его истинная причина даже не была упомянута. Потому что в наших отношениях с Ан-кой есть только одна глобальная и неразрешимая проблема, над которой я бьюсь уже третий год, — свет очей моих, загадка-ягодка моя наотрез отказывается сделать себе ментал-слип.
* * *
Теперь, спустя почти два десятилетия, мне кажется само собой разумеющимся, что я до конца понял Валеру, своего друга детства, лишь через неделю после его смерти.
После школы наши дорожки разошлись: он поступил в престижное летное училище, напихал себе в череп дорогущих имплантантов (кредит для офицеров, 4 % годовых на пять лет) и рано женился. Я же тем временем самозабвенно вкалывал в еще никому не известной московской фирмочке «МнемоТек».
Тогда психоактивные поликристаллы пытались применять даже в бытовой технике. Но реализовать мысленное управление компьютером, кофемолкой или кондиционером на сколько-нибудь приемлемом уровне не удалось ни одной из трех сотен возникших по всему миру венчурных компаний, что и предопределило их скорый и бесславный конец.
«МнемоТеку» посчастливилось выжить только потому, что мы нашли, пожалуй, единственное коммерческое применение этой инновации, которого братья Спирины, первооткрыватели психозависимой стереомеризации, уж никак не могли предвидеть. Технология оказалась подходящей для фиксации образов и эмоций, возникающих в человеческом мозгу, и в перспективе могла позволить записывать воспоминания. Все это мы поняли, когда, потратив десять миллионов евро и три года жизни, смогли снять запись с моторных нейронов крысы, от которой у французского инвестора начался эпилептический припадок. Так, на моих глазах, была разработана технология психоотпечатков, которую впоследствии совсем другие люди назвали МС (ментал-слип).
Headhunter из «Ментал Инк», душевный и чуткий немец, встретил меня вечером у проходной «МнемоТека», проявил осведомленность о нестабильном моем положении в фирме и предложил сменить место работы, жительства и социальный статус. Почувствовав, что его собираются послать, назвал такую сумму, от которой у меня с ладоней потекли водопады.
Так я переехал из московской квартирки в трехэтажный коттедж в получасе езды от Праги, получил собственную лабораторию с толковыми индусами и кучу свободного времени на свои увлечения. Потом начал ездить в командировки по всей Европе — по мере того как открывались новые региональные отделения «Ментал Инк».
Съездил и на открытие отделения в Москве. И первым клиентом оказался… мой друган Валера. Он был в офицерской форме и сверкал иконостасом орденов за ряд кампаний, в которых успел принять участие. Тринадцать лет мы не виделись, но узнали друг друга сразу.
Ментал-слип он решил сделать после очередной командировки куда-то на Ближний Восток. Вернулся с орденом за разбомбленную школу и полутора сотнями тысяч боевых в кармане. Объяснил мне, что хочет, чтобы сын не тратил время на тупую зубриловку, а лет в семнадцать разом ассимилировал все его профессиональные навыки.
Когда Валера погиб на очередной миротворческой бомбардировке, я узнал, что навязываемая роль совсем не годится его сыну. Тот уже в одиннадцать лет был подслеповат, не отличался живостью реакции, но проявлял себя как совершеннейший гений в музыке.
— Заберите это, — сказала вдова Валеры, отдавая мне фиолетовый диск МС в пафосной рамке из красного дерева (покойный держал его на самом видном месте, будто свадебную фотографию). — Я никогда не хотела, чтобы мой сын стал летчиком.
Я легко согласился. Еще с эпохи подростковых влюбленностей у меня накопилось к Валере множество вопросов, на которые найти ответы теперь можно было только одним способом. И должен сказать, эффект от просмотра его МС превзошел все мои ожидания — за три часа я прожил всю его жизнь, узнав попутно об военных кампаниях много всего такого, чего не показывают по HV. Но все же чувствовал, что чего-то не хватает.
Через месяц вернулся за урной с его прахом; ее как раз доставили из Ирана. Вдова сопротивлялась недолго: пять тысяч сразу и десять потом — неплохой аргумент даже на фоне страховки Валеры и назначенной пожизненной пенсии.
* * *
Следующей в моем списке бесценных друзей была изумительная парижанка Миранда Кацман, старше меня лет на десять и умнее на добрых полторы сотни единиц IQ. После двух лет упоительной нашей любви-дружбы-взаимопознания она умирала в безумно дорогой Женевской клинике от злокачественной опухоли, так и не открывшись мне до конца.
— Ты мучение и наказание мое, — как-то сказала она, худая, оплетенная трубками и датчиками, — я люблю тебя всем сердцем, Лекси мой, Лекси… но головой понимаю, что редкий ты мерзавец, бессовестный и безоглядный.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
