Никто не мешает. За последние несколько недель я сделал много набросков, пытаясь представить свой парк в окончательном виде. Но я знаю, что ни один садовый архитектор никогда не видел свой замысел, воплощенный в природе. Деревья, кустарники, цветы и трава слишком долго растут. Но я хочу увидеть хотя бы начало композиции, над которой я работаю целыми днями с такой страстью. Поэтому я должен надеяться, что пробуду здесь достаточно долго и смогу увидеть, как природа осуществляет мои планы; но в то же время именно этого я и боюсь. Шпандау приобрела собственный смысл. Много лет назад мне приходилось составлять планы своего выживания здесь. Теперь в этом нет необходимости. Сад полностью завладел моими мыслями.
Сегодня под конец рабочего дня русский директор спросил меня с дружелюбной улыбкой:
— Не хотите немного задержаться?
Летхэм, мой шотландский поставщик цветов и растений, справедливо заметил по-английски:
— После стольких лет вы его все-таки переубедили.
— После стольких лет и вопреки всему, — согласился я.
14 апреля 1959 года. Сегодня в первый раз косил новой газонокосилкой. Сопротивление этой машины, как я подсчитал, соответствует перепаду высоты в четыреста метров. Другими словами, я как будто поднялся на невысокую гору в Шварцвальде. В действительности я выкосил четыре тысячи квадратных метров.
Ширах почти перестал работать в саду. Он также не проявляет желания расширить свой личный крошечный садик. Все чаще он бесцельно бродит по дорожкам, но высоко подняв голову и размахивая своей тростью — этакий элегантный господин на курорте прогуливается по парку, который благоустраиваю я, садовник. Он становится странным и стремится к уединению.
30 апреля 1959 года. В последнем письме пришлось вычеркнуть следующие предложения, потому что по правилам нам нельзя писать о своей повседневной жизни: «Теперь я много работаю в саду. Я пристрастился к этой работе и собираюсь и дома заниматься садоводством».
Когда я упомянул об этом Шираху, он высокомерно бросил:
— Что? Вы пишете о таких вещах? В моих письмах нет подобных банальностей. Я из принципа никогда не рассказываю о жизни в тюрьме.
2 мая 1959 года. В качестве запоздалого подарка ко дню рождения жена привезла мне рубашку темно-синего цвета. Джон Маскер заявил при Ешурине:
— Это фашистская рубашка.
— Но они были черными, — возразил я.
— Не совсем, — настаивал бритт. — Я сам видел синие рубашки в 1936-м в Риме.
Ешурин разрешил наш спор:
— Синий — цвет рубашек Союза свободной молодежи Германии.
И простодушно добавил:
— В нашей Германской Демократической Республике.
8 июня 1959 года. В последнее время советский директор взял моду появляться в самый неподходящий момент. Сегодня французский повар приготовил куриную грудку под майонезом, но пришел русский и запретил. Днем Ширах сидел на скамейке с Пембертоном в тени большого красивого орехового дерева, и их увидел советский полковник.
9 июня 1959 года. Американский директор уже выразил свое недовольство Пембертону. Он сказал: охранники и заключенные вполне могут стоять рядом; никто не станет возражать, если охранник сидит, а заключенный стоит перед ним. Но если заключенный сидит, а охранник стоит перед ним, это рассматривается как неуважение со стороны заключенного. И уж совсем против правил, если оба сидят рядом на скамейке.
В принципе директор, конечно, прав. Но когда заключенные и охранники десять лет живут вместе, невозможно строго придерживаться правил.
10 июня 1959 года. Пара диких уток свила гнездо в саду и теперь с выводком из шести утят бесцельно шагают по дорожкам. Иногда они плавают в небольшом пруду, который я соорудил из бракованной ванны. Они питаются молодыми побегами водяных лилий, которые нам любезно прислали из Берлинского ботанического сада. Несколько дней назад они попытались пробраться к тюремным воротам — хотя высокие стены закрывают обзор — потому что в том направлении находится ближайшее озеро. Никто не открыл им ворота. Теперь охранники и заключенные сообща устраивают облаву на уток, чтобы заманить их к воротам и выпустить на волю.
13 июня 1959 года. Сегодня капеллан сообщил мне, что Карлу Барту было приятно узнать, что я читаю его трактат о догматах. Кстати, эти книги, с дружеским посвящением от автора, поступают из библиотеки фрау Гертруды Штевен, невестки бывшего члена совета министров и депутата Социал-демократической партии Густава Хайнемана.
К настоящему времени я уже прочел шесть томов «Догматики» Барта. Я еще многое не понимаю, главным образом из-за сложности терминологии и темы. Но я сделал одно любопытное наблюдение. Непонятные куски текста оказывают на меня успокаивающее действие. С помощью Барта я достиг равновесия и даже, несмотря на подавленность, чувствую себя освобожденным.
Барт помог мне понять, что человек не освобождается от ответственности только потому, что зло заложено в него природой. Человек по своей природе — злой и, тем не менее, несет ответственность. Мне кажется, это в некотором роде дополняет идею Платона, заключенную в его изречении о том, что для человека, совершившего проступок, «есть только одно спасение: наказание». Платон развивает свою мысль: «Следовательно, для него лучше понести наказание, чем избежать его; потому что наказание сохраняет душу человека».
13 июля 1959 года. Сегодня прибыл в Пекин. На огромной площади перед императорским дворцом проходила какая-то демонстрация. Двести, триста, четыреста тысяч человек — кто знает, сколько их там было? В этой пульсирующей толпе я быстро потерял ориентацию; все люди казались на одно лицо, и мне стало страшно. Я поспешно покинул город.
В последнее время садоводство почти не оставляет мне времени для моих путешествий. 2280 километров от Куньмина до Пекина я прошел за 415 дней, но при этом все равно получается в среднем 5,4 километра в день. С тех пор как четыре года и десять месяцев назад я отправился в Азию, я прошел 14 260 километров. Если бы в начале моего похода в Гейдельберг кто-нибудь сказал мне, что эта дорога приведет меня на Дальний Восток, я бы подумал, что он — или я — сошел с ума. Теперь мне предстоит проделать путь от Пекина до Владивостока, и я уже заказал книги по этому маршруту.
14 июля 1959 года. Шутка насчет Пекина вовсе не была шуткой. Сегодня, совершая свой ежедневный обход, я пытался понять, что заставило меня столь стремительно покинуть Пекин. Потому что это, безусловно, было бегство. Возможно, меня охватила злость, когда в процессе подготовительного чтения я узнал, что императорская столица может похвастать теми самыми вещами, которые я хотел построить в Берлине. Небесный дворец, огромная площадь, большая ось, величественный зрительный зал — на мгновение все это показалось мне воплощением — в восточном стиле — давно утраченной мечты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
