даже Василий Витальевич похвалил. A-line dress[108], мой любимый фасон, самый женственный».
«Что господин Шульгин отметил — вообще не удивлена: он был известный дамский угодник…»
«Нет, нет, неправда! — запротестовал я. — Просто женщины чувствовали, что он их понимает, ощущали в нём родственную душу…»
«Бросим его уже: мы не на работе! — возмутилась Настя. — Про платья: может, стоило ради концерта надеть более эффектное? У меня есть вечернее, с глубоким вырезом…»
«И слава Богу, что вы остались в зелёном!» — прокомментировал я с облегчением. — До сих пор чувствую себя неловко, вспоминая вашу пуговицу».
«А что так? — осведомилась она с деланной невинностью, сдерживая улыбку. — Взгляд бы всё время сползал вниз?»
«Нет, не сползал бы… Настя, хорошая моя: позвольте уж откровенность! Мы, мужчины, биологические существа. Как и вы, женщины, конечно, тоже, просто биология у нас и у вас работает по-разному. Сигнал женской полуобнажённости считывается нами, и физическое в нас на него реагирует. В девятнадцать лет это всё весело и забавно, ну, а когда вам вдвое больше, утомляет — ужасно. И вот ещё что вы забываете: этот сигнал — настолько громкий и назойливый, что более тонкое излучение женственности полностью перекрывается им, не имеет рядом с ним никаких шансов. А именно это тонкое излучение создаёт поэзию, да что поэзию — едва ли не всю человеческую культуру в её высших, сияющих точках! Адажио из сонаты Баха, которое мы сегодня слышали, или поэты Озёрной школы — может быть, даже Евангелия звучат этим тихим тоном кроткой женственности. Ну вообразите же себе, что Вордсворта, Кольриджа, Шелли окружали бы не женщины в целомудренных платьях, а девочки из райцентра вроде нашей Акулины, у которой юбка заканчивается выше середины бедра, или что Джейн Остин, Шарлотта Бронте, Анна Ахматова носили бы такие юбки! И это вовсе не камень в огород Лины: пусть одевается как хочет…»
Настя отчего-то покраснела.
«Если бы вы мне всё это сказали пораньше, — пробормотала она, — я бы не расстёгивала ту блузку. Почему из вас самые важные вещи приходится вытаскивать клещами? И про поэзию мы тоже ещё поговорим, только, если можно, не здесь…»
От самого кафе прямо до Настиного дома можно было пройти длинной, но нешумной улочкой, которые, пожалуй, только и остались, что в провинции. Часть этой улицы шла через сквер. Берёза уже готова была вот-вот, на днях, выпустить клейкие зелёные листочки, которые, помнится, так восхищали Ивана Карамазова. Изредка нам встречалась гуляющая пара или одинокий прохожий, да проезжал рядом автомобиль, а в остальном никто не нарушал нашего одиночества.
«Давайте вернёмся к поэзии, — заговорила Настя. — Можете вы мне прочитать ваше любимое стихотворение? И желательно о любви, — прибавила она со смешком. — У нас всё-таки свидание, хоть и безглютеновое, с приставкой «не»!»
«О любви? — немного удивился я. — В головах многих людей ближе к сорока, не исключая и меня, скапливается масса поэтических отрывков, но — о любви? О любви, боюсь, не могу…»
«Почему?» — полюбопытствовала девушка.
«Потому, — пояснил я, — что любое стихотворение или задевает наши внутренние струны, или нет. Когда нет, оно лично для нас — только слова, «медь звенящая и кимвал звучащий», и читать его — просто сотрясение воздуха. А когда оно резонирует с тем, что внутри, тогда это… больно».
«Ага, вот так! Ну да, ну да, батюшка Нектарий предупреждали… Эх! — вздохнула Настя. — Хорошо, простите. Я, наверное, и спрашивать не должна была. Но назвать своего любимого поэта вы можете? И желательно не просто поэта, а то вы сейчас вспомните какого-нибудь Вергилия! Поэта — автора любовной лирики?»
«Фет», — ответил я не задумываясь.
«Почему Фет?»
«Потому что… это естественный ответ на ваш вопрос для любого человека!»
«В этом весь вы! — рассмеялась она. — С вашим снобизмом и…»
«Только снобизмом?» — весело перебил я.
«Не только… Всё же — почему?»
«Потому что он бывает так пронзителен, как редко кто другой. В обычной жизни он, кажется, стыдился этой своей пронзительности».
«Как и вы, сударь, как и вы… А из английских? Или вы к ним как русский патриот равнодушны?»
«Нет, отчего? — не мог я не улыбнуться. — Разве патриотизм непременно предполагает невежество? Китс».
«Китс?! — удивилась и обрадовалась Настя. — Не может быть!»
«Отчего же не может?»
«Оттого что… рассказывала я вам про свои три месяца в Британии? Я работала по программе Work and Travel[109], и — так странно вышло — почти все три месяца, точней, два и три недели, просидела сиделкой, ухаживая за одним старичком, очаровательным дяденькой, совсем безобидным. А мой старичок, оказывается, был когда-то профессором словесности — и специализировался именно на Китсе! Он, наверное, не всегда помнил, как меня зовут, но любую из пяти «больших од» мог цитировать без запинки, с любой строфы! Меня тоже приохотил ко всему этому… Потом старичок тихо и мирно умер одной ночью, и вот, я вернулась! Иногда захожу в церковь да ставлю свечку за помин его души, хоть никому об этом не говорю, вот вам первому рассказала. А что именно из Китса? Интересно, совпадёт ли…»
««Ода к греческой вазе», конечно! — откликнулся я. — Хотите, прочитаю вам последнюю строфу?»
«Нет! — рассмеялась девушка. — Не надо! Я не принимаю это в качестве ответа!»
«Почему? — искренне удивился я. — В ней — весь смысл того, зачем люди занимаются историей!»
«Может быть, только какое мне дело? Как бы вам объяснить? «Ода к греческой вазе» — такая безупречная, ровная, классическая, заслуживающая заучивания поколениями будущих школьников и «достохвальная», словами Мыши из «Алисы», что… просто скучно! Она — очень красивая, не спорю, прямо как та ваза, которую описывает, но она — не личная, понимаете? Представьте, что хорошенькая девочка, совсем молоденькая — вот вроде вашей Марты, например: как она на меня сегодня смотрела, боялась, прожжёт взглядом! — совсем молоденькая, говорю, попросит вас прочитать любовное стихотворение, а вы ей в ответ разродитесь «Мадонной» Пушкина! Вот что такое ваша «Ода к греческой вазе», понятно?»
«И между тем Владимир Тендряков в «Весенних перевёртышах» умудряется именно «Мадонну» Пушкина сделать лирической темой текста», — заметил я.
«Руки прочь от Тендрякова! — шутливо воскликнула Настя. — Тендряков — моя юношеская любовь. Но даже ему я бы не простила «Мадонну» или «Греческую вазу», если бы он за мной ухаживал».
«А я за вами не ухаживаю!» — простодушно пояснил я.
«Я заметила! — иронически отозвалась собеседница. — Это мне приходится…»
«Что ж, — негромко сказал я, — если вы против «Греческой вазы», тогда — «Ода к соловью»».
Не знаю, поверите ли вы, но
