своей земли до последней капли крови”». «Манифест» 14 марта был первым официальным выражением отношения Совета к войне. «Очень хорошо, – замечала Гиппиус в дневнике, – что Совет РД по поводу войны наконец высказался. Очень нехорошо, что молчит Вр. пр. Ему надо бы тут перескакать Совет, а оно молчит, и дни идут, и даже неизвестно, что и когда оно скажет. Непростительная ошибка. Теперь, если и надумают что-нибудь, все будет с опозданием, в хвосте».
Советский документ явился результатом компромисса. Проект «манифеста» первоначально составлен был Горьким, но он не удовлетворил членов Исп. Ком. Взялся его переделать Суханов. «Тут были две Сциллы и две Харибды, – вспоминает он в своих позднейших «Записках». – Надо было, с одной стороны, соблюсти “циммервальд”, тщательно избежать всякого “оборончества”, а с другой стороны, надо было “подойти к солдату”, мыслящему о немце по-старому, и надо было парализовать всякую игру на “открытие фронта” Советом, на Вильгельма, который “слопает революцию”. Эта противоречивость требований заставила танцевать на лезвие под страхом скувырнуться в ту, либо в другую сторону. И, конечно, это не могло не отразиться роковым образом на содержании манифеста. Во-вторых, Сцилла и Харибда были в самых условиях прохождения манифеста через Исп. Ком.: правые тянули к прямому и откровенному оборончеству, социал-патриотизму, совпадавшему… с солдатско-обывательским настроением. Левые, напротив, как огня, боялись “шовинизма”… Именно всем этим, в огромной степени, объясняется слабость этого важного документа революции»376.
Обстановка заседания Совета 14-го при обсуждении «манифеста» подчеркнула очень ярко, вопреки намерениям Суханова и других, как раз ту именно «сущность», которую отметил процитированный выше дневник не «советского» общественного деятеля. Это сделали прежде всего «незаконные комментарии» самого председателя Совета. Чхеидзе сказал: «Наше предложение не прекраснодушие, не мечта. Ведь, обращаясь к немцам, мы не выпускаем из рук винтовки. И прежде, чем говорить о мире, мы предлагаем немцам подражать нам и свергнуть Вильгельма, ввергшего народ в войну, точно так же, как мы свергли наше самодержавие. Если немцы не обратят на наш призыв внимания, то мы будем бороться за нашу свободу до последней капли крови. Предложение мы делаем с оружием в руках. Лозунг воззвания – “Долой Вильгельма!”» Тут же «выборный командир» Измайловского полка обратился к собранию с горячей речью: «Я – старый солдат… Сейчас… решается вопрос, быть или не быть России и завоеванной ею свободе… Единодушными усилиями мы вместе должны создать порядок, чтобы тесными рядами отстоять Россию и русскую свободу». В повышенной атмосфере собрания потонули инсинуации Стеклова о контрреволюционной Ставке, с которыми так неуместно выступил этот деятель перед обсуждением воззвания к народам всего мира на торжественном декларативном заседании. Естественно, что Суханову происшедшие манифестации представлялись «свадебными песнями на похоронах».
Не только Короленко и Гиппиус нашли созвучные ноты с советским «манифестом» 14 марта – «вдохновенная» речь Родичева через две недели, на съезде партии к. д., вызвавшая, по отзыву отчета «Рус. Вед.», энтузиазм в собрании, в сущности говорила о той же борьбе «за свободу всех народов» и определяла цель войны для России, как защиту ее свободы и самостоятельности. Кадетский бард говорил только о «любви к отечеству», не упомянув даже о выполнении тех исконных «национальных задач», которыми министр ин. д. революционного правительства определял свою политику. Константинополь и проливы на съезде проскользнули лишь в повторных репликах во время прений377.
Таким образом, общий язык мог быть найден. Станкевич уверяет, что в Исп. Ком., «со слов делегации, сносящейся с Правительством, была полная уверенность, что Правительство не только не возражает, но даже солидарно с манифестом». Перед Таврическим дворцом проходили вновь манифестирующие толпы – проходили они под окнами квартиры Мережковских, и писательница записывала: «Надписи на флагах… “война до победного”, “товарищи, делайте снаряды”, “берегите завоеванную свободу”. Продефилировали и “первый революционный Павловский полк”, и волынцы, и семеновцы, и литовцы. Гремела Марсельеза, и раскатывалось могучее “ура”». «К полкам выходили и приветствовали их – и думские и советские люди. Из правого крыла налицо был неотлучно Родзянко. Он имел неизменный успех», – вспоминает Суханов. «Было красиво, пышно, торжественно. Был подъем, было видно, как по-новому бьется сердце», – должен признать мемуарист, как и то, что «внутренние» лозунги («земля и воля», «8-час. раб. день») проходили среди «внешних». Внешними были: «война до победного конца», «солдаты в окопы, рабочие к станкам», «товарищи, готовьте снаряды»378. Из Таврического дворца некоторые полки шли в Ген. штаб, где говорил Корнилов и где повторялись приблизительно те же сцены. С криками «ура» Корнилова носили на руках.
Дело не ограничивалось резолюциями и плакатами: «Рабочие, к станкам!». Солдатские письма с фронтов предъявляют требование работать усиленно на оборону, не считаясь с восьмичасовым рабочим днем – теперь «не время» праздновать; представители фронтовых организаций, прибывающие в столицу, начинают ходить «по заводам в боевом вооружении» и контролировать. В ближайшие две недели в Петербурге создалось очень острое положение: «отношения между солдатами и рабочими достигли крайнего напряжения, – так характеризует обстановку Суханов. «С часа на час можно было ожидать эксцессов… Рассвирепевший воин-мужик мог… пустить в ход винтовку против… внутреннего врага», – по выражению мемуариста. «Минутами чувствовалось, что должна разразиться гроза», – говорит другой современник, принадлежавший к большевистской фаланге, провинциал, попавший в эти дни в Петербург (председатель нижегородского Совета Штерн). По мнению этого делегата Совещания Советов, собравшегося в конце месяца, между фронтовыми делегатами и представителями рабочих столь велико было «недоверие», что казалась невозможной «никакая совместная работа». Столичные настроения, или вернее настроения фронтовые, передавались в провинцию, где также можно зарегистрировать столкновения солдат и рабочих.
Слишком было бы упрощенно объяснить создавшееся напряжение только агитацией злокозненной «буржуазии», пытавшейся «вбить клин между армией и городом». Бесспорно, эта агитация была и принимала подчас организованные формы, вызывая столь же страстное противодействие со стороны революционной демократии. Описанное возбуждение совпало со «стоходовской панамой», как назвал в дневнике ген. Селивачев прорыв немцев «червищенского плацдарма» на берегу Стохода (21 марта). Русская военная неудача – первая после переворота – произвела сильное впечатление и была непосредственно связана с событиями внутри страны – «первым предостережением» назвала ее «Речь»379. Эту неудачу постарались использовать в целях агитационных, хотя, по существу, стоходовский прорыв в районе 3-й армии на Юго-Западном фронте, как определенно устанавливал тактический анализ хода боя, сделанный Алексеевым в циркулярной телеграмме главнокомандующим фронтами 25 марта, в значительной степени объяснялся ошибками командования (ген. Леш был отстранен), и войска оказали
