Однако ему вскоре стало понятно, что он ошибся. Каждый раз, как старичок возвращался на место, среди батраков раздавались взрывы хохота. Правда, смех почти мгновенно стихал, и батраки начинали робко озираться по сторонам, но Джалалову стало ясно, что зобатый паясничает, высмеивая всех этих баев, помещиков.
— Что он говорит там? — спросил Джалалов.
— Сайд Назар балагурит, рассказывает притчи и анекдоты. У него злой язык, острее бритвы. Ничего, пусть дехкане посмеются, а то они очень трусят…
На возвышение поднялся невысокий бритый бухарец в шитой золотом тюбетейке, одетый во все черное. Даже рубаха, выглядывавшая из–под изрядно потрепанного пиджака, была тоже из черного сатина.
— Это из Сары–Ассия человек, джадид, — шепнул мастер, — он переводчиком в финотделе пристроился. Раньше был писарем у бека. Известный подлец и бабник.
Переводчик долго мялся, то прятал руки в карманы галифе, то опять вынимал их, потом достал портсигар, закурил, откашлялся, снова помялся. Наконец он заговорил — невнятно, скороговоркой. С трудом можно было разобрать, что он уполномочен открыть собрание. Выхватив из кармана бумажку, он прочитал по ней состав президиума собрания.
Джалалов возмутился: все заранее рассевшиеся на паласе баи оказались в президиуме. Переводчик выкрикнул:
— Возражений нет? — и, не дождавшись ответа, добавил: — А председателем предлагаю опытного и знающего, образец справедливости и хранителя добродетели Шахабуддина… Возражений нет? Принято единогласно. Обращаясь к казию, он залебезил: — Прошу, почтеннейший, возглавьте собрание!
Многие из дехкан, сидевших поодаль, поднялись и подошли ближе. Бледнолицые прислужники засуетились, пытаясь оттеснить их назад, но бородачи встали стеной.
Снова заговорил писарь. Масляные глазки его так и бегали.
— Мусульмане, — воскликнул, — братья мусульмане, зачем мы собрались в это священное место? Об этом мы объявили народу уже много дней назад. Мы собрались, чтобы народ сказал свое слово, кому быть теперь нашим казием, светочем закона. Вы знаете, о мусульмане, раньше, во времена эмира, казия назначал бек. Но советская власть сказала: «Нет, казия назначать не надо. Надо, чтобы народ сам сказал, кого хочет он иметь казием».
И вот мы собрались, чтобы выбрать казия… достойного уважения, почтенного, чтобы все слушались его и подчинялись решениям его.
Переводчик испуганно замигал глазами и сел. Больше его никто не видел и не слышал до конца собрания.
Произошла заминка. Баи и ишаны на возвышении перешептывались. Они были, очевидно, в затруднении: что же делать дальше?
Джалалов сделал движение, чтобы встать, но арычный мастер снова остановил его.
Поднялся дряхлый старик. Ослепительно белая борода закрывала ему грудь. Старца поддерживали под руки двое юношей.
В толпе пронесся шепот:
— Ишан, сам ишан будет говорить!
Седобородый ишан протянул перед собой руки и медленно прочитал молитву. Пока он произносил священные слова, многие тоже держали перед собой руки ладонями вверх.
Отзвучали слова молитвы, и по всему саду пронеслось единым вздохом: «О–омин!»
— Кто говорил, — зазвучал в полном молчании голос ишана, — что с приходом большевиков–кафиров рушатся устои шариата? Неверно это. Большевики — безбожники, но они сами убедились — без веры, без ислама жить невозможно. Кто будет блюсти устои мусульманской семьи, кто будет охранять сердца мусульман от заразы, кто предотвратит разврат среди молодежи? Кто, я спрашиваю! И я скажу — казий. А кто такой казий? О, это божий человек. Знаток шариата и блюститель священного писания пророка нашего Мухаммеда, человек добродетельной жизни, человек, пользующийся любовью и уважением, слова которого для каждого будут верным решением всех вопросов, споров и тяжб. Мусульмане! Советская власть разрешила: имейте, мусульмане, свой суд, а советские люди — большевики, кафиры и всякие отступники будут иметь свой суд… так называемый народный суд. Ну, и пусть там судятся. А мы, мусульмане, знаем: и до большевиков были у нас казий, утвержденные руководителями нашей веры, и при Советах они остались. Да и как может быть иначе? Голос неверия поднялся три года назад, а казийский суд, слава аллаху, существует в Бухаре еще со времени халифа Моавия из династии Умнат, да будет с ним мир. Двенадцать веков существуют во славу ислама казии. Двенадцать веков они судят по шариату. И что перед этим три года?! Пуф!.. Он злобно дунул.
— Нам не нужно было разрешение. Кто мог запрет наложить? Но раз разрешение есть, мы открыто говорим: советские власти поняли — велика сила ислама и нет другой силы, которая противостоит ей. Нет силы! Нет такой силы! — старец оттолкнул поддерживавших его юношей и потряс в воздухе дрожащими руками. — Нет такой силы! О, ислам, твое торжество явно! Но кому быть казием? Я спрашиваю. Казий назначается мусульманской церковью, так ведь, о, мусульмане, а большевики говорят: «Изберите казия». Ну что же! Великие основоположники говорили: «Не только силой и сопротивлением, но и смирением достигается торжество веры!» Большевики сказали: «Выбирайте!» Мы подчиняемся силе. Так я говорю?
На помосте среди баев послышались возгласы одобрения. Дехкане молчали. Мюриды под руки увели ишана.
— Ну, — заметил Курбан, — плохо этот дедушка знает коран и шариат. Разве так говорят, я бы…
— Тише! Смотри, сам ишан Ползун. Откуда он взялся?
Ишан Ползун подошел, опираясь на палку, к краю помоста. Он обвел собравшихся взглядом из–под мохнатых бровей и мрачным голосом заговорил:
— Времена эмирата и тирании прошли, но вера ислама незыблема. Советская власть велика и могущественно, и нет пользы сопротивляться. Но Советская власть великодушна — она говорит: выбирайте своих достойных людей на должности, от которых зависит ваша жизнь, ваше благополучие. Мы вас позвали, чтобы сказать вам о нашем решении.
— О чьем решении? — не сдержавшись, крикнул Джалалов. Все посмотрели в его сторону.
Ползун вытянул шею, стараясь разглядеть дерзкого, но мастер своей широкой спиной загородил юношу.
— Да, о нашем. Мы, почтенные люди всех кишлаков, старейшины, сегодня ночью собрались и решили — судьей быть Шахабуддину.
Со всех сторон поднялся ропот.
— Шахабуддин много лет был казием, — продолжал Ползун. — Он рукоположен самим казикаланом в Бухаре.
Он назначен беком. Он хороший человек. Все его знают. Он будет блюсти законы шариата и не даст в обиду ни сироту, ни вдову…
Слова Ползуна были прерваны громким смехом. Смеялся Черная борода. Захлебываясь, он проговорил громко, так, что его слышали в первых рядах:
