губернии.
Свое рабочее отделение Лодыженский сначала строил на полукровных клейдесдалях, а потом на чистопородных, и надо сказать, что это отделение Завиваловского завода было наиболее интересным и серьезным. Там я видел действительно превосходных рабочих лошадей.
В заводе было четыре конюшни, теплый зимний манеж. В конюшни подавалась вода из общего с имением водопровода, а в зимнее время конюшни обогревались голландскими печами, освещались электричеством и вентилировались. На чердаках хранился фураж, который автоматически спускался при раздаче лошадям. При каретнике хранились качалки, американки, беговые дрожки, санки и вся необходимая к ним сбруя.
Лодыженский в своей докладной записке указал, что начало его коннозаводской деятельности относится к началу 1880-х годов. Именно в это время он основал рысистый завод. Затем началась широкая метизация рысистого материала с лошадьми других пород. С 1890-х годов рысистое отделение опять повелось самостоятельно и приняло, благодаря покупке Королевича, орлово-американское направление. В эту первоначальную опись завода вошло восемь производителей, из них два – Гордый и Ловкий – происходили от воейковских лошадей, два – Мак-Магон завода Коробьина и Силач завода Шибаева – были куплены на стороне, Малек-Азир был верхового завода В.П. Воейкова. Игривый родился уже в Завиваловке и был сыном Малек-Азира и рысистой кобылы. Лорд был верховой, он ошибочно занесен в рысистую опись. Непокорный был рысак, аттестат которого утерян, но в том, что он происходил от старых завиваловских лошадей, не было никакого сомнения. Фёдор Ильич считал его правнуком Прусака, в давние времена купленного Д.П. Воейковым у В.И. Шишкина. Интерес с рысистой точки зрения представлял лишь Мак-Магон, лошадь замечательного происхождения и резвая. Мак-Магон родился в заводе Коробьина и был сыном подовского Визапура и кругом толевской Маски. Мак-Магон выиграл и дал превосходный приплод.
Всего заводских маток в заводе было 30 голов, в основном это были кобылы старых завиваловских кровей, преимущественно заводов Ниротморцева, Малича и князя Мансырева. Это был посредственный материал, в течение нескольких поколений не тренированный. В 1889 году Лодыженский прикупил у А.А. Соловцова нескольких кобыл: Волну (Кролик – Волнистая), Державу (Добычник – Меча), Думу (Дан – Волна), Секунду (Степенный – Наследница) и Чесму (Чистяк – Добрыня). Волна дала Подругу, одну из лучших заводских маток у княжны А.С. Голицыной. Вместе с Волной пришла в Завиваловку и ее призовая дочь Дума. От этих кобыл Лодыженский мог уже отвести замечательных рысистых лошадей, но он не сумел оценить свою драгоценную покупку.
После 1889 года Фёдор Ильич лишь случайно и по дешевке покупал рысистый материал и больше увлекался производством верхово-упряжных и рабочих лошадей. Исключение он сделал лишь дважды: приобрел за сравнительно большие деньги у Лежнева Королевича и по моему совету незадолго до войны купил из распродававшегося завода Коноплина двух замечательных по себе и заводской карьере расторгуевских кобыл.
Если бы Лодыженский повел свой рысистый завод в призовом направлении, то, весьма возможно, достиг бы известных результатов. Лодыженский был, несомненно, любителем лошади, но знатоком ее он никогда не был. У него не было ни чутья, ни вкуса к лошади, ни коннозаводского таланта. На свой завод он истратил много денег, но не получил сколько-нибудь заметных результатов. Это был метизатор в душе, человек, который всю жизнь делал опыты, метался из стороны в сторону, вечно кого-то с кем-то скрещивал и ни на чем остановиться не мог. Те рысистые лошади, которых я у него видел, были бы приемлемы в захудалом заводе 1880-х годов, видеть же их в те годы, когда на ипподромах блистал Крепыш, ехали Палач, Барин-Молодой и другие, было более чем странно.
Верховые лошади завода Лодыженского также не отличались какой-либо однотипностью или совершенством форм. Они были просты, часто грубы или сыры, с небезупречными ногами. В Полтавском ремонтном районе, где было столько замечательных заводов верховых лошадей, на них бы даже не посмотрели, но в Пензе они сходили и принимались ремонтерами. Лишь изредка среди них выделялась какая-нибудь замечательная по типу и породности лошадь, как отражение воейковских лошадей, преимущественно тех, в которых текла кровь Малек-Азира. Лодыженский хотя и не говорил, но, по-видимому, сознавал, что его верховые лошади далеки от идеала, поэтому скромно именовал их верхово-упряжными. Рабочие лошади завода были лучше, среди них было немало приятных экземпляров.
Фёдор Ильич любил говорить о лошадях. Он много бывал за границей, много читал, получал в свое время английский коннозаводской журнал, наконец, он провел детство среди знаменитых коннозаводчиков, а потому нельзя не удивляться, что сам он так мало понимал и чувствовал лошадь. Рассказчик он был превосходный, любил и умел рассказывать. Кроме того, он обладал большим чувством юмора. Как и полагалось настоящему барину тех времен, он любил полиберальничать, поругивал власть, тонко высмеивал становых и исправников, правда не подрывая их авторитета и только в своем кругу. Духовенство он недолюбливал, религиозностью не отличался и замечательно рассказывал разные эпизоды из жизни духовных лиц. Он был неподражаем в изображении протодиаконов, и мы закатывались от смеха, когда начинались эти рассказы в лицах. От него я узнал много интересного о коннозаводской старине. Он хорошо помнил своего деда Дмитрия Петровича Воейкова и его брата Василия Петровича. Особенно был замечателен рассказ Лодыженского о том, как Василий Петрович и Дмитрий Петрович, начав спорить о лошадях, переходили все границы и кричали так громко, что нарушали благолепие и монастырскую тишину. Дело происходило в монастыре, где принял схиму Дмитрий Петрович и куда частенько приезжал его брат Василий. В таких случаях неизменно появлялся настоятель монастыря, увещевал братьев и разводил их по кельям. Спор о том, кто был лучше – орловский Синобар или ростопчинский Ришан, – так и оставался неразрешенным!
Однажды Дмитрий Петрович спросил своего внука Фёдора, почему барышники, ведя лошадей на ярмарку, вплетают им в хвосты пучки соломы? Тот же обычай держался и у крестьян, а равно и во многих заводах. Мальчик, конечно, не мог ответить и начал строить разные догадки. Дедушка рассмеялся и сказал: «Этот обычай пришел к нам из Англии: там в прежнее время крестьяне имели обыкновение, ведя лошадей на продажу, вплетать им в хвосты пучки соломы. Где бы такая лошадь ни находилась – на площади, в городе или же просто встречалась на дороге, всякий англичанин знал, что она продается, и мог ее торговать. Хитрые английские крестьяне, народ практичный, тем самым были избавлены от необходимости помещать объявления о продаже своих лошадей». Еще и теперь сплошь и рядом барышники, ведя лошадей на продажу, вплетают им в хвосты пучки соломы. Все думают, что это наш исконный русский обычай, и ошибаются.
Очень колоритен был рассказ Лодыженского о том, как Лавровку и ее маститого
