За 3-4 дня до самоубийства мы с ним вдвоем ходили вокруг Кремля ночью перед сном и разговаривали. Мы не понимали, что со Сталиным происходит, как можно честных людей под флагом вредительства сажать в тюрьму и расстреливать. Серго сказал, что у него нет сил дальше так работать. "Сталин плохое дело начал. Я всегда был близким другом Сталину, доверял ему, и он мне доверял. А теперь не могу с ним работать, я покончу с собой".
Я был удивлен и встревожен его выводом, поскольку до этого его высказывания были иными. Я стал его уговаривать, что он неправильно рассуждает, что самоубийство никогда не было средством решения той или иной проблемы. Это не решение проблемы, а уход он него. И другие аргументы приводил. Мне казалось, что я его убедил. Несколько успокоились и пошли спать.
Через день снова встретились, и снова он заговорил о самоубийстве. Я сильно встревожился, стал еще больше его уговаривать не делать этого шага.
В последующие два дня мы с ним не встречались: он был занят подготовкой доклада, наверное, был у Сталина (точно я тогда не знал) или посылал свои наброски доклада.
За день до открытия Пленума ЦК, 18 февраля 1937 г., Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством...
Только после ХХ съезда партии, в феврале 1956 г., мне стали известны подробности последних часов жизни Серго. О них рассказала вдова Орджоникидзе Зинаида Гавриловна журналисту Гершбергу, который записал ее рассказ, а затем свои записки передал мне. Гершберг лично знал Орджоникидзе, бывал на совещаниях, которые тот проводил, был знаком с его женой.
Вот что записал Гершберг со слов Зинаиды Гавриловны, когда он в феврале 1956 г. приехал по ее просьбе к ней на квартиру в Кремле.
"Шестнадцать лет я молчала... шестнадцать лет берегла эту тайну в груди... никому... ни полслова... Мне нужно поделиться..." - она говорила прерывисто, задыхаясь, почти шепотом.
Мы зашли в столовую, обставленную старомодной громоздкой мебелью. Я смотрел на все как в первый раз. Посредине длинный стол персон на двадцать, за ним высокий, широкий комод для посуды, слева диван в сером льняном чехле, у стола и стен стулья конторского типа с высокими спинками. Радиоприемник выпуска тридцатых годов. Цветы на окнах.
"В последнюю предсмертную ночь он сидел вот здесь, - сказала Зинаида Гавриловна, указывая на его место во главе стола. - Работал до утра... Я умоляла его поесть, но он выпил только стакан крепкого чаю... Через два или три дня ему предстояло делать доклад на Пленуме ЦК о вредительстве... Он что-то написал на машинке, не знаю сама, доклад или тезисы, носил Сталину. Тот забраковал. На полях были надписи вроде "Ха-ха...". Серго писал и переписывал на листках из блокнота, ссорился со Сталиным по телефону, потом опять писал, опять ходил и относил, дважды возвращался под утро...
Одну ночь я всю выстояла у окна, у этого... Часа в четыре я почувствовала его шаги, он показался вон за тем зданием, но потом исчез... Я страшно нервничала, но выйти во двор не решалась... ведь я дожидалась его скрытно. Проходят минуты, но мне они кажутся часами, сутками, голова заполняется кошмарами, мне мерещится, что Серго где-то упал, валяется на снегу, сердечный приступ, с ума можно сойти... У меня озноб, я хватаю теплый платок, приготовляюсь. Наверное, придется бежать... Но вот опять показывается его фигура. Он идет твердо. Я считаю его шаги: тридцать - семьдесят - сто двадцать - триста - триста сорок - пока он опять не скрывается за поворотом. Круг, еще круг... Наверное, жарко было там, у Сталина. Серго остывает на морозе. Ходит один по ночному Кремлю, пустому, заснеженному, со своими мыслями... Сейчас появится, виду не покажет... Я ничего не спрошу, и он ничего говорить не станет. В такие минуты я не могла справляться даже о здоровье...
Серго зашел, снял шинель и неожиданно заговорил сам: не может поладить с Кобой. Я понимаю, какое это большое горе. Серго искренне любил Сталина, Сталин его тоже. Они многие годы дружили. Эта квартира принадлежала Сталину. Когда мы приехали в ноябре 1926 года из Ростова в Москву, Сталин взял нас к себе. Через некоторое время для Орджоникидзе приготовили квартиру, и мы собирались выезжать. Сталин сказал: "Я вижу, Серго, тебе и Зине нравится моя квартира. Верно?" - "Верно", - подтвердил Серго. "Ну, тогда и живите на здоровье, а я перееду". И он перебрался... Сталин любил бывать у нас прежде. Потом я стала чувствовать, в тридцать шестом уже, как отношение Сталина меняется. Серго тяжело переживал. Я думала, тут размолвка. Пару раз пыталась узнать у Серго, что произошло, но он отвечал мне резко и даже грубо. Больное место нельзя было задевать...
Серго исполнилось пятьдесят лет. Обычно в день рождения, 28 октября, он получал личные поздравления от Сталина и других членов Политбюро... А теперь 50 лет! - пришло официальное приветствие за подписью ЦК и Совнаркома и "с подлинным верно"... А незадолго до этого принесли другой пакет, толстый: дело о вредительстве начальника Закавказской дороги Пачулия Орджоникидзе, брата Серго. Он молча просматривал материалы вон там, в кабинете..."
Зинаида Гавриловна поднялась, и мы перешли в кабинет Серго, сели у письменного стола. На нем прибор, несколько книг, в рамочках небольшие фотографии Сталина и Кирова. Две стены кабинета заставлены книжными шкафами почти до потолка. Подле одного шкафа огромный рисунок, в человеческий рост: Сталин и Орджоникидзе идут вдвоем. Оба в шинелях, молодые, веселые.
"Вот здесь, в кабинете, он смотрел материалы, - продолжала Зинаида Гавриловна. - Серго ходил из комнаты в комнату, брал книги, бумаги, не находил себе места. Пачулия был расстрелян... Они замахивались и на Серго - у нас здесь ночью был устроен обыск... Представляете себе: обыск на квартире Орджоникидзе?! С ума можно сойти! Серго рассвирепел, звонил Сталину, тот сказал ему какую-то ерунду, вроде "ничего особенного"... Ясно стало, что Серго разошелся со Сталиным, я видела это по мукам Серго. Он категорически не верил доносам на брата. Он считал, что все подстраивает Берия. Серго никогда не верил Берия ни на грош, считал его "темным". "Лаврентия работа", - только два слова услышала я от Серго, когда он швырнул бумаги, присланные из НКВД...
Он невероятно переживал аресты наркомтяжпромовцев, не верил даже в то, что Пятаков шпион, хотя тот и был старым троцкистом. И только, когда Серго дали показания, написанные почерком Пятакова, Серго поверил и возненавидел его. Вы знаете, как мог Серго любить и ненавидеть? - сказала Зинаида Гавриловна. - Он мог отдать жизнь за того, кого любил, и мог застрелить того, кого ненавидел".
Со словом "застрелить" Зинаида Гавриловна резко поднялась со стула и прошептала: "А он застрелил себя".
Зинаида Гавриловна вышла из кабинета и повела меня в спальню. "На этой кровати спал Серго, на этой я. Оконные ставни были закрыты. Я проснулась раньше и боялась пошевелиться, чтобы его не разбудить... Наконец он поднялся, спустил ноги с кровати, а голову склонил на обе руки. "Я что-то неважно себя чувствую, - проговорил Серго, - полежу еще... Если придет Жорж, попроси подождать". Я встала, поправила подушку Серго, накрыла его одеялом и вышла. В столовой сидел Гвахария. Он приехал из Макеевки, читал свои бумаги - у него была полная папка. Гвахария у нас в доме был свой человек. Я сказала, что Серго что-то раскис, он еще спит, и предложила чем-нибудь покормить. Гвахария отказался и, держа палец у губ, прошептал: "Не нужно разговаривать". В это время я услышала глухой удар. Вы видите, спальня у нас в стороне, от столовой ее отделяет вот этот коридорчик. Двери были наглухо закрыты и в спальню, и тут. Я бросилась в спальню... Вот здесь, на ковре, лежал Серго... С простреленной грудью... Опаленный кусочек кожи над самым сердцем... Я схватила его руку, пульс, голову, прикоснулась к губам... Он мертв, его не стало вмиг, в тысячную мига... Позвонила кремлевскому врачу, вытолкала Гвахарию: "Уходи, с Серго плохо". Врач появился тут же и констатировал смерть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
