Читаем без скачивания Фрейд: История болезни - Петр Люкимсон

И дальше он начинает свое логическое обоснование природы антисемитизма и, по сути, приходит к его оправданию:

«Бедный еврейский народ, который со своим обычным упорством продолжал отрицать убийство отца, в ходе времени тяжело искупил эту вину. Его постоянно попрекали: „Вы убили нашего Бога!“ И этот укор, если его правильно толковать, был справедливым. Если соотнести его с историей религии, то он будет звучать: „Вы не хотите согласиться с тем, что убили Господа (первоначальный образ Бога, первоначального отца и его последующего воплощения)“. Здесь должно быть следующее дополнение: „Мы, конечно же, сделали то же самое, но мы согласились с этим, и с тех пор мы прощены“…»

Если это объяснение и кажется натянутым, то мысли Фрейда по поводу природы антисемитизма представляются и в самом деле интересными. Он отметает версии о том, что причиной дурного отношения к евреям в христианских странах было то, что они были чужаками и вдобавок расово отличались от европейцев; в конце концов, евреи — типичные представители народов Средиземноморья, являющихся частью Европы. Фрейд называет три основных фактора, продуцирующих европейский антисемитизм, помимо умения оставаться самими собой, занимая при этом видные позиции в экономике и культуре народов, среди которых они живут. Причем Фрейд предупреждает, что называемые им причины могут показаться неправдоподобными, но он уверен в их истинности.

Первый фактор — в том, что «зависть к народу, который провозгласил себя перворожденным, любимым дитятей Бога Отца, не преодолена другими людьми даже сегодня: как будто они думают, что эти претензии оправданы» (то есть по аналогии с семьей антисемитизм у Фрейда имеет ту же природу, что и ревность по поводу любви родителей между братьями и сестрами).

Второй — связан с обычаем обрезания, так как оно, дескать, «производит неприятное, жуткое впечатление, которое, несомненно, объясняется тем, что оно напоминает о наводящей ужас кастрации, а вместе с ней и о части первобытного прошлого, которая была охотно забыта».

Третий фактор, по Фрейду, заключается в том, что европейские народы «под тонким налетом христианства… остались тем же, чем были их предки, исповедовавшие варварский политеизм. Они не избавились от чувства недовольства навязанной им новой религии, но они перенесли это недовольство на источник, из которого пришло к ним христианство… Ненависть к евреям по своей сути является ненавистью к христианам».

Развивая идею первого из названных им факторов, Фрейд подчеркивает и «черты характера евреев», которые звучат как обвинения. «Без сомнения, — пишет он, — они (евреи. — П. Л.) имеют чрезвычайно высокое мнение о себе, они считают себя более выдающимися, занимающими более высокое положение и превосходящими других людей, от которых отличаются множеством своих обычаев. В то же время в жизни их вдохновляет особая уверенность, такая, которая приобретается вследствие обладания чем-либо ценным, каким-то особым оптимизмом: набожные люди называют это верой в Господа. Мы знаем причину такого поведения, а также и то, в чем заключается их тайное сокровище. Они действительно считают себя народом, избранным Господом, и верят, что стоят особенно близко к Нему, что и делает их гордыми и уверенными.

Заслуживающие доверия источники сообщают нам, что в эллинистические времена они вели себя точно так же, как и сегодня, так что уже к тому времени становление евреев завершилось; и греки, среди которых и рядом с которыми они жили, реагировали на особенности евреев точно так же, как и народы, среди которых они живут сегодня. Можно подумать, что они реагировали так, будто и сами верили в превосходство, на которое претендовал народ Израиля. Если кто-либо объявляет себя любимцем наводящего ужас отца, то он не должен удивляться зависти своих братьев и сестер, и еврейская легенда о Иосифе и его братьях очень хорошо демонстрирует, к чему может привести такая зависть».

Словом, если бы евреи покаялись, отказались бы от своих обычаев, религии и самих себя, то не было бы и антисемитизма. По одной простой причине — тогда не было бы и евреев…

Как отмечают все исследователи, обращение Фрейда к образу Моисея было, безусловно, не случайным. Вспомним, что еще в середине жизни он посвятил довольно пространное эссе скульптуре Моисея работы Микеланджело. В непомерном тайном и явном тщеславии Фрейд сравнивал свою роль в истории человечества с ролью Моисея, давшего миру новое знание и новую мораль, и не раз использовал это сравнение в письмах к Юнгу и другим ученикам. В то же время та гложущая его бессознательная ненависть к собственным национальным корням, тайное презрение к евреям, особенно из Восточной Европы, представителем которых был по происхождению и он сам, пробуждала в нем то, что незабвенный Козьма Прутков называл «желанием стать испанцем». С той разницей, что сам Фрейд мечтал быть не испанцем, а немцем, носителем «истинного немецкого духа».

Это и побудило его стать горячим сторонником версии о том, что Моисей был не евреем, а египтянином. Это же и не дало ему написать главу «Если бы Моисей был евреем» — потому что в такой главе книги он бы сам с легкостью опроверг все свои предыдущие доводы и пришел бы к прямо противоположным выводам. Настаивая на том, что библейский Моисей был египтянином, Фрейд, по его же собственной теории, пытался доказать, что «новый Моисей Зигмунд Фрейд» по сути евреем не является и все претензии к нему немецких нацистов беспочвенны. Наоборот, на самом деле он всегда был и оставался немцем, дитем еврейской культуры, и если бы не столь однозначное пресловутое происхождение от евреев, Фрейд вполне стал бы одним из самых верных последователей Гитлера — может быть, даже куда более верным, чем его некогда любимый ученик Карл Густав Юнг. Чрезвычайно показательно в связи с этим сделанное им Джонсу признание, что, когда он гуляет по Лондону среди англичан, его охватывает странное желание кричать «хайль Гитлер!». Думается, здесь дело отнюдь не в том, что воздух свободы сыграл с Фрейдом дурную шутку и он уподобился профессору Плейшнеру из «Семнадцати мгновений весны». Скорее наоборот: Фрейд говорит, что, оказавшись в Лондоне, он как никогда остро почувствовал себя немцем и ему захотелось поэпатировать англичан.

Словом, при всей своей патологической фрейдофобии О. Г. Виленский, похоже, был прав, когда, «в духе самого Фрейда», говорит, что Фрейд, «сознательно или подсознательно, хотел отделить Моисея от народа, из которого вышел сам „отец психоанализа“, постоянно при этом чувствуя свою национальную приниженность, и — соответственно — пытался сделать Моисея представителем высшей — египетской — расы»[288].

Надо заметить, что в главе, посвященной «Моисею и монотеизму», Виленский весьма убедительно разбивает все доводы Фрейда о египетском происхождении Моисея, но столь же основательная критика этой работы есть и в других сочинениях. Разумеется, в итоге Виленский, страдавший по отношению к Фрейду обсессивным синдромом, приходит к выводу, что «концепцию Фрейда о зарождении монотеизма невозможно рассматривать иначе, нежели типичный бред больного шизофренией»[289].

Безусловно, это явное передергивание. Но ведь и сам Фрейд утверждал, что образ Моисея мучил его подобно «злому духу», и то, что эта работа написана человеком с неустойчивой психикой, раздираемым на старости лет глубокими психическими и психологическими противоречиями, почти не вызывает сомнения. Это, повторим, проявилось в самой алогичности ее построения и в стиле автора.

Наконец, нельзя не обратить внимания на еще один момент. Джонс произносит в финале своей биографии Фрейда, что он «умер, как и жил», — реалистом. Скажем больше: для Фрейда было важно умереть реалистом. Как уже упоминалось выше, на старости лет Фрейд, по его собственному признанию, поймал себя на том, что в нем пробуждаются некие религиозные чувства — и испугался этого пробуждения. Не исключено, что ему крайне важно было доказать самому себе, что смерть и в самом деле означает конец существования человеческой личности, что там, «за чертой», никого и ничего нет — и потому в «Моисее и монотеизме» он бросил вызов и самому Богу, Творцу Вселенной, низведя его до уровня мелкого племенного божка. Таким образом он как бы окончательно обрубил все связи и с иудаизмом, и со Всевышним, лишив себя, говоря словами Мандельштама, «и чаши на пире отцов, и надежды, чести своей» — ведь, согласно одному из догматов иудаизма, с которым Фрейд почти наверняка был знаком, тот, кто не верит в существование «жизни после смерти», не будет ее и удостоен.

«Моисей и монотеизм» стал своеобразным ответом Фрейда и тем, кто подозревал его в тайной религиозности. После этой книги это «подозрение» можно было с полным правом считать безосновательным. «Моисей не является недостойным прощанием», — написал Фрейд в одном из писем Гансу Заксу после выхода в марте 1939 года перевода книги на английский язык. Вопрос в том, можно ли было назвать такое прощание достойным…