за ним, когда их нет. Но они ведь решили остаться на эту неделю.
— Правда? Я думала, они уехали вчера. Он выглядел оскорбленным.
— Они передумали. Остались, все. Жутко неудобно, вечно мне мешают.
Адриан здесь? Как хорошо! Все в Иттерхедене вдруг стало гораздо приятнее и интереснее.
— Вот ваши вещи, фрекен Ульсдаттер, — сказал Нильссон, небрежно указывая рукой на стопку у нее на столе. — Пришлось ехать за ними в город. Кстати, они совсем не дешевы.
— Очень мило, что вы позаботились об этом. Спасибо за помощь!
По выражению лица Нильссона было совершенно очевидно, что это не он ездил в город, но он охотно принял извинения за причиненные неудобства.
Анна-Мария улыбнулась, немного ехидно, но виду не подала.
— Вы позволите испечь для вас на Рождество пирог? В знак признательности?
Ноздри церковного херувимчика раздулись от восторга. Но он лишь недовольно произнес:
— Спасибо, фрекен, очень любезно с вашей стороны.
— Ну что вы!
Не ожидая никакой реакции, Анна-Мария направилась к двери и зазвонила в маленький овечий колокольчик, который она привезла из дома в Шенэсе. Он ужасно нравился детям.
Но подумайте — дети пришли, оказывается, они ждали, спрятавшись под крышу. Удивившись, что они пришли в такую ужасную погоду, она попросила их сесть, и они сидели, как маленькие зажженные свечки, торжественные и напряженные.
«Им нравится ходить в школу, — подумала она. Она что-то значит для них! — Хорошо, тогда я позабочусь, чтобы школа доставляла им радость».
Нильссон с таинственным видом наклонился к ней. «Опять какая-то сплетня», — поняла она, но не могла так просто уйти.
С плохо скрытым злорадством он прошептал:
— Кстати, мы слышали в городе, что из сумасшедшего дома неподалеку сбежал преступник, насильник. Они считают, что он направился в эти края. Что он прячется где-то на пустоши и выжидает. Ждет, не пройдет ли какая-нибудь одинокая женщина!
— А он опасен?
— У него топор.
Анна-Мария взглянула на маленького Эгона, который так старательно прислушивался к их разговору, что даже уши у него оттопырились. Мальчик выглядел еще более посиневшим — насколько это вообще было еще возможно — в своих тонких одежках.
Не стоило ему приходить. Наверное, его несло в школу, как щепку по ветру.
Ей удалось выпроводить Нильссона, и они смогли начать урок. Дети очень оживились и заважничали, получив свои новые вещи. День прошел быстро. На перемене им разрешили остаться в классе. Анна-Мария поделилась с ними своим завтраком и постаралась тайком подсунуть Эгону самый большой кусок хлеба, потому что у него с собой почти ничего не было. Неуклюже упакованная горбушка в тряпке неопределенного происхождения.
Поскольку в это время года темнело рано, она закончила уроки, пока еще было светло. Она подозвала к себе Эгона.
Маленький испуганный малыш подошел к столу.
— Эгон, ты не сможешь сейчас идти через пустошь один, это просто невозможно. Глаза его стали еще больше.
— Кто-нибудь выйдет тебя встретить?
— Нет, — прошептал он. Анна-Мария мягко спросила:
— А ты не можешь подождать отца, ведь он в шахте?
— Нет, — прошептал он и энергично помотал головой.
Она размышляла вслух:
— Тогда, наверное, будет лучше, если ты переночуешь у кого-нибудь из своих школьных товарищей? Например, у Бенгта-Эдварда?
Глаза его наполнились слезами, Анна-Мария испугалась, как бы он не разревелся.
— Я должен идти домой! Я должен там помогать! Иначе они… рассердятся.
И было очевидно, что он не обманывает. Она вздохнула.
— Ну, хорошо, тогда я провожу тебя домой. Но сначала зайдем ко мне домой, нам надо одеться получше. И еще взять фонарь, скоро совсем стемнеет.
Ему явно стало легче.
— Но фрекен вовсе не нужно провожать меня прямо до… — поспешил он сказать.
— Нет, если ты сможешь сам, то конечно…
Выходя, они встретили Нильссона. Анна-Мария все объяснила ему. Он посмотрел на нее так, как будто она сошла с ума.
— Берегитесь убийцу с топором, — сказал он с явным неодобрением. — Он действует так. Сначала насилует их, а потом убивает — топором.
— Не пугайте мальчика, — сердито сказала она.
— Но это правда, — произнес Нильссон самым невинным голосом и засунул в рот большой леденец, голос его стал неотчетливым. — А с хутора здесь неподалеку как раз пропал топор, — прошепелявил он.
— Пойдем, Эгон, надо торопиться, пока совсем не стемнело!
Немного погодя они миновали скалы и попытались двинуться через пустошь. Осенние сумерки уже пришли на смену дневному свету.
Анна-Мария и предположить не могла, что может быть ветер такой силы! Маленького Эгона буквально сдувало с земли, и ей приходилось крепко-крепко держать в своей руке его тоненькую ручонку. И сама она изо всех сил боролась с ураганным ветром с моря. Юбки ее развевались и бились, как флаги на ветру, послушные ветру, они затрудняли ходьбу. Она обмотала вокруг головы Эгона и тощеньких плеч один из своих больших шерстяных шарфов, дала ему вязаный свитер, так что он выглядел, как маленькая девочка, когда они уходили из дома Клары. Сама она надела дождевик из пропитанной маслом ткани, но он так развевался на ветру, что только мешал.
Дождь хлестал их по щекам, холодный, простоя ледяной, он колол, как иголки. У нее не было сапог для мальчика, поэтому он шел в своих неуклюжих деревянных башмаках, а они просто расклеились и не давали ни малейшего тепла. Он не мог ничего надеть на руку, которую она держала в своей, иначе она не смогла бы его удержать, но на другую руку у него была надета одна из ее толстых варежек. Другая варежка была у нее самой — на той руке, в которой она держала фонарь.
Было непонятно, как фонарь Клары еще не погас, но здесь, в устье фьорда, люди знали, что делали, они знали свои шторма.
Ох, как же трудно было идти! Казалось, они не двигались с места. К тому же еще и стемнело. Анне Марии оставалось радоваться хотя бы одному: в такую погоду насильника она могла не бояться.
Эгон показывал дорогу. В свете фонаря они едва могли различить извилистую тропинку. Теперь темнело очень быстро, и ей это не нравилось. Самое главное было не сойти с тропинки…
Иногда, когда они шли по совсем открытым участкам, ей приходилось брать мальчика на руки — он был такой маленький и худой, а ветер — такой сильный.
И его никто не встречал! О чем они думают? Это беспомощное существо просто бы сдуло, как пушинку одуванчика, если бы она его не держала. Да и сама она с трудом удерживалась на ногах.
Похоже, мальчик что-то кричал ей. Он показал
