– Мне сказали, что ты и твои соплеменники чтут единого бога, – не спрашивая, а утверждая, проговорил м'сэйм.
Вопроса не было, по Харр все-таки кивнул:
– Да.
– И этот бог – солнце.
– Да.
– Где же лежит твоя земля?
Харр старательно сложил слова в предельно правдивый ответ:
– Я родился там, где солнце стояло прямо над головой.
Вопрошавшего такой ответ удовлетворил.
– И долго ты шел сюда?
– Всю жизнь, – и это снова было правдой.
– Если у тебя уже есть свой бог, то зачем ты пришел к нам?
Харр постарался, чтобы его вздох был как можно незаметнее:
– Я ищу единого бога для другого человека.
– Для женщины?
– Мог бы сам догадаться. Она ведь не может сама прийти сюда.
– Это – твоя возлюбленная?
На сей раз пауза затянулась. После долгих дней какого-то бездумного затмения памяти было легко заглянуть в собственную душу, и все-таки ответ пришлось взвешивать и выверять. Наконец он разжал губы:
– Нет, – и опять-таки это было правдой.
М'сэйм шевельнулся, словно хотел подняться и подойти к Харру поближе:
– Скажи, а почему она не приняла твоего бога?
Тут он почувствовал себя свободнее:
– Да хрен их разберет, этих баб! Им бы такого боженьку, чтобы облапить да почмокать. Навроде птенца лесного.
– Мужчины, как я наблюдал, придерживаются такого же мнения, – как бы про себя отметил обережник. – Скажи, а кроме нее встречал ли ты людей, которые верили бы в приход нового бога, единого и истинного?
– Насчет веры не знаю, а вот желание имеется – поговорить по душам, так у каждого второго. Ей-ей, не вру.
– Я вижу. И что, никогда не врешь?
– Да ты что, блаженненький? Как же без лжи жизнь прожить?
Тут на месте м'сэйма любой другой усмехнулся бы, но тот остался невозмутим. Деревянный он, что ли?
– Но вот что я тебе скажу, – доверительно продолжал Харр, – на самом-то деле никому из них бог не нужен. А желателен: кому – верный кусок хлеба, кому – власть безраздельная, кому – дитятко малое. Дай каждому по мечтаниям его – и на фиг им твой Неявленный!
М'сэйм оперся локтями о колени, ладони сложил лодочкой. Проговорил медленно и глухо, словно читал собственные сокровенные мысли, которые ему самому только-только открылись:
– Бог приходит на землю грешную не тогда, когда он нужен людям. Он на краткий срок являет себя, чтобы бросить в мир семена мудрости, дабы сплотить и возвысить род людской перед лицом той смертной беды, которая обрушится на потомков их лишь через многие годы. И горе человецам, ежели не узнают они бога единого…
– Во-во, – подхватил Харр, – а ну как действительно не признают они твоего Неявленного, когда он Явленным станет?
– Его признаю Я!!!
Ух ты! Даже огонек в лампе затрепетал. Голос был жутким, каким-то нечеловеческим, и в глубине души Харр уже понимал, что эту беседу пора бы кончить подобру-поздорову. Но уж очень было ему любопытно.
– Ясновидец ты, что ли? – не унимался он.
– Нет. К сожалению. Но я знаю пророчества, и по ним следует, что ждать уже остается немного.
– Ну да. Звезда злая, черный этот на белом и под белым… еще что?
– Разве ты не слыхал про кружала окаменные? – вопросом на вопрос отпарировал м'сэйм.
– Не…
– Темны же твои земли родимые… – (Харр хотел было возразить, что со светом-то у него на родине все в порядке, но вовремя промолчал.) – Бог Неявленный уже один раз приходил на землю, но признали его всего несколько человек – то ли восемь, то ли девять. Собрал он их на берегу Бесконечного Озера, на горе отвесной, и дал им в руки по кружалу дивному с окаменьем незастывшим. И начал вещать мудрость свою неизбывную. И чертили они на кружалах своих знаки глубокие, и каждый знак сразу твердел, чтоб на веки вечные нетленным да неуязвимым стать. Три дня продолжалось их бдение под голос божественный, и когда исписали они кружала свои до самой середки, обращая их посолонь, удалился бог, чтоб снова стать Неявленным…
– И кружала те – у тебя? – Харр подался вперед, чуть с кресла не свалился.
– Боговы споспешники, погоревав о краткости явления дивного, – продолжал, точно не слыша вопроса, рассказчик, – решили сравнить написанное. Но, к их безмерному удивлению, оказалось, что все они писали, а значит, и слышали, совершенно разное! Один о сотворении мира, другой о заветах нерушимых, третий о следующем пришествии… И впали они в смуту: каждый утверждал, что только он один прав, только он слышал голос истинный, а другим было ниспослано искушение не правдой. Дошло у них и до побоища, и забили они половину из себя насмерть, поскольку один, Зверилой именуемый, был настоящим великаном и притом лютости неописуемой – он у других кружала отнимал и с горы в озеро скидывал. Тогда осерчали остальные и, соединив усилия, навалились на Зверилу и отобрали его кружало, отправив вслед за остальными. Бог, такое непотребство видя, разгневался и наслал на ту гору молнию, расколол вершину горы, нечестивых споспешников своих в воду опрокинул, кружала, что на дне лежали, осколками камня засыпал…
«Е-мое, – чуть опять не выразился вслух менестрель, – и у этого ума оказалось не больше!»
– Но Зверила, в воде очутившись, – продолжал свое повествование всезнающий обережник, – сразу опамятовался и, кто еще жив был, тех на берег вытащил. Повинились они перед Неявленным и решили записать, что в памяти удержалось. Писали уже на простых листах болотных, что упустили, что переврали – неведомо. Но Зверила за подвиг свой был святым объявлен, тем более что и скончался он мученически, подавившись блинами, потому как за рассказы его небывалые его в любом доме кормили как на убой. – (Харр сглотнул слюну, вспомнив про собственный постный рацион.) – А листы те сложили в одну книгу и нарекли Святыми Письменами или «Длением Дней».
– И это «Дление Дней» у тебя имеется? – не успокаивался Харр.
– Народ мудрость утратил, грамотных нынче – раз, два и обчелся. А кто и знает искусство кружал, то все равно хоть что-нибудь, да переврет… М'сэйм снова ушел от прямого ответа.
– Ну и строфион с тобой, не хочешь – не говори, – рассердился Харр – Про Зверилу ты меня байкой уже потешил, а заветы у меня и свои собственные имеются.
– Ложные, – отчеканил, как отрезал, м'сэйм.
– Это почему же? Вот вы даже скотину не убиваете; шкура нужна, так я видел – в загоне без воды-питья держите, пока сама не сдохнет. Так и у меня правило – не убивать. Без крайней надобности, естественно.
– Вот видишь! – назидательно изрек обережник. – Не отними у другого жизни ни-ког-да. Ни у какой твари. Мой завет полнее твоего.
– Ага, а ежели это зверь лютый, который дитя малое под себя подмял?
– Значит, на то воля Неявленного.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
