сигану вниз...
Гляжу: лечу, мать честная. Эх, думаю, хорошо это с парашютом падать... А так-то без парашюта боязно, думаю... Лечу это я вниз и чуть не плачу — и себя-то жалко, и аппарата до черта жалко — потому, думаю, вдребезги разобьется... Вдруг хрясь об землю — упал. Ну, думаю, богородице дево радуйся, без ноги думаю...
— Ну, а аэроплан что? Вдребезги?
— Какой аэроплан?
— Ну, аппарат, что ли... С аппарата же падал?
— Зачем с аппарата. С этажа падал. Аппарат в кухне с полки свалился... Как, значит, милиция в квартиру вперлась, мы очень даже испугались. Начали самогонный аппарат на полку прятать... А он шмяк с полки. Шум, конечно, треск. А мы с перепугу к окну... И ринулись вниз... полноги недочет...
Часы
...Ну, а врач, конечно, побледнел сильно. Хлоп-хлоп-с себя по карманам — нету у него часов. А часишки-то дрянь — кастрюльного золота... Хотя с цепочкой. И брелочки разные: яичко там, подковка какая-нибудь, ключик...
Ну, конечно, он закричал: караул! Часов нетути. Фельдшер ему говорит:
— Вы, может, их дома оставили?
А он говорит:
— Нету, — говорит. — Я, — говорит, как в трамвай влезал, там еще посмотрел на часы. Опоздать боялся.
Ну, начали искать по штанам и по карманам — нету.
— Ну и что же? Вор-то, небось, спрыгнул с трамвая? Не нашли!
— Ну и что же... Нашли, конечно... Разрезали больного опять. А хирург, конечно, обрадовался: вон, говорит, они, мол, любезные... И действительно, глядим — тутотка часы. У слепой кишечки приткнулись и лежат себе... А цепочка так по желудку пущена...
Двугривенный
...Гляжу, стоит нищий, слепенький... Сунул я ему в руку двугривенный и пошел. А нищий, гадюка, хвать меня за руку.
— Ты что, — говорит, — сукин кот... Какие деньги суешь-то? Думаешь, если я слепой, так и ничего не вижу?
И ляп мне этот самый двугривенный между глаз. «Ну — думаю, — заметил, черт слепой».
— Да уж знаете... Нынче от царской монеты нищий и тот нос воротит...
— Как царский? Не царский. Советский двугривенный. Своей работы... Мы пробу производили. На ощупь заметно ли...
Поп
...Я посмотрел. Вижу, поп стоит.
«Стой, — думаю, — стой, бродяга! Стой, поповское отродье. Счася тебе припаяю...» Размахнулся я да р-раз по попу... Ну, ребята тут закричали: «Молодец, Ванька! Правильно бьет!»
— Ну, а поп что? За что же вы его так?
— Ну, а поп, конечно, упал за черту. И за городом лежит... Партию мы и выиграли... Я в рюхи важно играю...
Легкая наука
Крестьяне Сев.-Зап. области кооперированы всего лишь на 10%. Торговцы вербуют себе покупателей всеми мерами, в частности — широким кредитованием.
Владелец лавки «Труд-Прут» стоял за прилавком перед покупателем и говорил ему, сияя:
— К нам, гражданин хороший, ходит покупатель. Мы покупателя в руках держим. В казенной лавке, может, и дешевле и все такое прочее, а идут к нам. Отчего? А очень даже просто отчего, гражданин хороший.
Хозяин любовно похлопал себя по лбу и продолжал:
— Котелок варит... Башка работает... Скажем, теперь кредитование. Государственный магазин в долг отпущает, а мы еще ширше отпущаем. Государственный магазин велит вежливо относиться к покупателю, а мы покупателю ручку жмем. Те будут ручку жать, а мы чаем их будем потчевать. Те будут чаем, а мы кофеем. Те кофеем, а мы... мы им, чертям, сапожки будем чистить.
Покупатель усмехнулся.
— Так-то так, — сказал он. — Да только это пока. Государственный магазин тоже не без башки. Научился. Наука ваша нетрудная.
— Наука легкая, — согласился хозяин, — не спорю. Легкая наука. Да только уметь надо... Скажем, крестьянин пришел — мужичок-серячок... Тут психология требуется. Мужик не любит — дескать, вот вам товар, а деньги сюда кладите. Мужичок любит, чтоб ему товар похвалили, чтоб ему пыль в глаза пустили. А кроме того, просто любит он поговорить на семейные темы — мы и потрафляем.
В лавку «Труд-Прут» вошел крестьянин. Он робко оглянулся по углам и снял шапку.
— Вот видали? — тихо сказал хозяин своему собеседнику. — Вот крестьянин пришел... Глядите, чего я с ним сделаю... Тс... Почтенье землячку...
— Это чего, — спросил крестьянин, — лавка-то казенная? Мне казенную надо...
— Лавка «Труд-Прут», — строго сказал хозяин. — Не казенная, но вроде как на паях... Для нас все равно как казенная... Садитесь на тубаретку... Покупать-то для себя пришли?
Мужик осторожно посмотрел на хозяина.
— Для себя. Ситчику мне, любезный коммерсант...
— Ситчику? — радостно воскликнул хозяин. — Есть ситчик. Светленький... В полоску, в клеточку, в амбарчик, в горошек... Сейчас...
Хозяин ринулся к полкам и сбросил на прилавок несколько кусков плохого, редкого ситцу.
— Мне, любезный коммерсант, в подковку надо, — робко возразил мужик. — Чтоб подковка была раскидана по полю... А это будто в горошек...
— В горошек, — обиделся хозяин. — Горошек завсегда подковку заменяет. Подковка завсегда после стирки образуется.
Мужик потеребил ситец в руках.
— Редкой, — сказал он. — Редким мы не интересуемся.
— Этот ситец редкий?! — вскричал купец. — Да это плотненький ситец... Это не ситец — сукно, чудо столетия... Равносильный ситец... Рафинад... Сам бы покупал такой ситец, да деньги надо — жена в закладе сидит...
Мужик недоверчиво усмехнулся.
— Ей-богу! — сказал хозяин, воодушевляясь. — Мое дело сторона. Я за похвальбу не получаю. Но только это чудный, типичный ситчик... И цена недорогая... Вы чего, семейный?
— Семейный...
— Семейный ситчик, — сказал хозяин. — Внуки спасибо скажут. Это, скажут, ситчик, действительно... Жена-то здорова ли?
— Здорова. Чего ей делается...
— Здоровая жена завсегда такой ситчик похвалит. Потому она одобрит... Хлеб-то у вас как? Не побило ли градом, оборони создатель...
Крестьянин с удовольствием присел на лавку и вздохнул:
— Малехонько побило... Малость... Стороной прошло. А так-то ничего, хлеб родится.
— А хлеб родится, — сказал хозяин, — значит, и ситчик надо светленький брать в горошек. Тебе на две рубахи или на три?
— На рубаху, — сказал мужик. — Да только я уж и не знаю... Не интересуюсь таким ситцем.
— Надо интересоваться, как же можно, — пристыдил хозяин. — А град-то крупный был?
— Град-то крупный, в ноготь.
— Скажи на милость — в ноготь... Так как же — на две рубахи?
— На рубаху,
