Из списка надгробных эпитафий в римских катакомбах, составленного Де Росси, мы видим, что там похоронено:
Значит, 40 % женщин; цифра громадная по сравнению с другими революциями.
Это объясняется теми условиями, которые создало христианство для восточной женщины.
«Женщины, – говорит Ренан, – вполне естественно должны были стремиться в такую общину, которая особенно заботилась о слабых. Они занимали тогда в обществе шаткое и унизительное положение, в особенности вдовы, которые не были уважаемы и бедствовали, несмотря на покровительство законов. Многие ученые советовали даже не давать религиозного воспитания женщинам. Талмуд ставит на один уровень со скотом болтливую любопытную вдову и девицу, тратящую время на сплетни. А новая религия давала этим бедным, обделенным созданиям почетное и прочное место. Некоторые женщины занимали даже очень важное положение в Церкви, и дома их служили для собраний верующих, а те, которые не имели собственных домов, входили в состав женских духовных орденов или корпораций, заведовавших раздачей милостыни. Учреждения эти, считающиеся позднейшими в христианстве, – конгрегации сестер милосердия или женщин, посвятивших себя молитве, – были, напротив того, самыми первичными его созданиями, основой его силы, полнейшим выражением его духа. Освятить религией и связать правильной дисциплиной женщин, не связанных замужеством, – превосходная и чисто христианская идея. Слово “вдова” сделалось синонимом религиозной женщины, посвятившей себя Богу, – “дьякониссы”. В тех странах, где двадцатичетырехлетняя женщина уже увядает, где нет постепенного перехода от молодости к старости, христианство создало новую жизнь для целой половины рода человеческого, особенно способной к самоотречению.
Время Селевкидов{97} прославилось распутством женщин. Никогда не бывало и стольких семейных драм, адюльтеров и отравлений. Тогдашние мудрецы смотрели на женщину как на язву в человечестве, как на воплощение бесстыдства и низости, как на злого гения, который занят единственно борьбой со всем, что есть благородного в другом поле. Христианство все это изменило. Находясь в том возрасте, который у нас считается еще молодым, а на Востоке – чуть не старостью, тамошняя женщина, поступавшая некоторым образом в отбросы общества, особенно если она вдова, благодаря христианству могла надеть черную вуаль и поступить в дьякониссы, что делало ее равной самым уважаемым мужчинам и давало почетное положение. Бездетность, столь унижающая восточную женщину, была облагорожена и освящена христианством. Вдова становилась почти на равную ногу с девицей – она делалась камперой , то есть “старицей”, полезной, почитаемой и уважаемой всеми, как мать».
Кроме того, когда территория государства неимоверно разрослась, то простой народ Греции и Рима, потеряв чувство принадлежности к определенной национальной группе, стал искать это в создании группировок искусственных ассоциаций, вроде похоронных, в которые принимались не только свободные люди, но и вольноотпущенники, и женщины. Там они взаимно помогали друг другу, вместе обедали. Так вот, христианская община приняла как раз форму такой ассоциации.
Точно так же во время пифагорейского, религиозного и политического переворота в Греции, благоприятствующего женщинам, эти последние отличались своей экзальтацией. Вообще, пифагорейки занимают положение, аналогичное святым женщинам христианской церкви.
3) Женщины Французской революции. Сначала женщины с великим энтузиазмом предались делу революции, но этот энтузиазм, вызванный стремлением последней уравнять их права, оказался столь же мимолетным, как и всякая другая мода. Он продолжался только до конца смутного времени, а потом женщины стали враждебно относиться к эволютивным идеям и такое их настроение отличалось гораздо большей прочностью.
«Женщины, – пишут Гонкуры, – увлекались революцией так же, как прежде Месмером{98}. Некоторое время они были всецело поглощены политикой и стали влюбляться уже не в учителей музыки, а в ученых и депутатов; жертвовали даже спектаклем, чтобы попасть на политическое собрание. Даже торговки рыбой участвовали в движении и были амазонками Революции».
Но позднее, особенно после казни Марии-Антуанетты, они совершенно переменились. Торговки сделались опасными для республики и были ею отодвинуты в сторону. В провинциях, особенно в таких, как Вандея, Анжу, Мэн, именно женщины подстрекали мужчин к контрреволюции. Мишле пишет, что на сто революционерок во Франции приходилось более тысячи противниц революции, недаром, по его словам, один офицер из Вандеи сказал, что «революция была бы прочной, если бы не женщины».
В Сен-Серване был женский бунт против революции; в Эльзасе служанка одного священника ударила в набат, чтобы собрать контрреволюционеров.
Вообще, женщины много мешали революции, да и из тех, которые ей содействовали, нет ни одной, достойной стоять рядом с Мирабо и Дантоном [97] .
4) Женщины-революционерки в России. Другие исключения. Замечательно, что в наше время в русских политических процессах встречается много женских имен. В деле Долгушина, например, на 9 обвиняемых было 2 женщины; в процессе «пятидесяти» замешано 8 женщин, из коих одна, Бардина, отличавшаяся красноречием, впоследствии бежала из Сибири и, поселившись в Швейцарии, кончила самоубийством. Из этого процесса видно, что женщины по 14 часов работали на фабриках с целью пропаганды своих идей; вот до чего доходила их преданность этим идеям.
В процессе Жабова на шесть обвиняемых встречается одна женщина, а в процессе 38 крестьян – три. В деле социалистов замешано было шесть женщин, и из них 5 принадлежали к богатым семьям; между прочим, жена полковника Гробишева и три дочери одного статского советника. Ради успеха пропаганды они переодевались крестьянками.
Наконец, в процессе 1 марта на шесть обвиняемых приходится две женщины, из коих одна, Перовская, была душой заговора.
Сигнал к начатию революционного террора в России подала тоже женщина, Вера Засулич, которая в 1878 году выстрелила в генерала Трепова, секшего политических арестантов.
В общем, на 109 приговоренных по политическим преступлениям в России приходится 16 женщин, то есть 14,68 %.
В польском восстании 1830 года, по исчислению Страшевича, на 97 повстанцев приходилось 9 женщин (7,93 %).
Причиной такого относительного преобладания женщин в нигилистическом движении служит то обстоятельство, что в основе этого движения лежат идеи мистико-религиозные, порожденные голодом, пожарами и наводнениями. Недаром нигилистки выражаются о себе как о «невестах революции», наподобие монашенок, называющих себя «христовыми невестами».
Вообще страсть к мученичеству, зависящая от преобладания чувства над разумом, более свойственна женщине, чем мужчине. К этому надо прибавить влияние некоторых социальных условий, главным образом преувеличенного стремления к девству, которое и в Петербурге душит семейный принцип и отстраняет женщин от наиболее плодотворного направления в развитии их способностей.
В самом деле, за пять лет в Петербурге приходился один брак на 155 жителей, тогда как в Берлине – 1 на 115, в Париже – 1 на 109, в Москве – 1 на 137, в Одессе – 1 на 107. В Петербурге из пяти человек четверо не женаты; на 538 041 лицо, находящееся в брачном возрасте, женатых и замужних оказывается всего только 226 270. На 168 тысяч незамужних и разведенных женщин там имеется только 98 тысяч замужних; 112 женщин и 24 мужчины состоят в разводе.
В результате и выходит, что женщины, лишенные своего настоящего дела, обращаются к политике, вмешиваются в революцию.
Вмешательство это объясняется также высокой интеллектуальной культурой славянских женщин, обладающих склонностью к мужским отраслям деятельности больше, чем какие-либо другие женщины в Европе.
В 1886 году, например, в России 979 женщин получали образование в высших учебных заведениях; из них 443 – на историко-филологических факультетах, 500 – на медицинских и 36 – на математических; 437 были дочерьми дворян, 84 – из духовного, 125 – из купеческого и 10 – из крестьянского сословия. Вот эти-то студентки если и не входят в самые серьезные заговоры, то своими богатыми придаными обогащают казну последних. Они-то освобождают арестантов, соблазняя стражу, втираются повсюду в ролях горничных или сиделок и ведут пропаганду так, как только женщины способны ее вести. Потому Бакунин и называл их своим драгоценным сокровищем.
5) Роль женщины в бунтах. В бунтах, напротив того, женщины участвуют массами, увлекая своим примером мужчин. Причина этому лежит в большем их эретизме, предрасполагающим к заражению имитативными эпидемиями и побуждающим к излишеству.
«При всех психических эпидемиях, – говорит Деспин, – женщины отличаются особенно экзальтацией, что зависит от их преимущественно инстинктивной и раздражительной натуры, склонной к преувеличениям как в добре, так и во зле. Общественное чувство их легче возбуждается подражанием, а когда страсть разнуздана и поддерживается мужчинами, то женщины способны зайти гораздо дальше последних на пути безумия».
