платить. Я к вам была слишком добра. А теперь говорю: следующая среда или выметайтесь. Жильцы устали от вашего шума, мата и пения днем и ночью, днем и ночью, я – тоже. Жить здесь, не платя за квартиру, вы не сможете. Не говорите, что я вас не предупреждала.
Я высосал остаток вина, чуть не сблевнул. В Лос-Анжелесе стояла теплая ночь.
– Я устала ебаться с этими придурками, – сказала она.
– Я достану денег, – ответил я.
– Как? Ты ведь ничего не умеешь.
– Я знаю.
– Так как ты собираешься это делать?
– Как-нибудь.
– Последний парень выебал меня три раза. У меня пизда болела.
– Не волнуйся, крошка, я гений. Беда только в том, что этого никто не знает.
– Гений чего?
– Не знаю.
– Мистер Вэн Жопострой!
– Он самый. Кстати, ты знаешь, что двоюродному брату Милтона Берля на голову камень свалился?
– Когда?
– Вчера или сегодня.
– А какой камень?
– Понятия не имею. Наверное, какой-нибудь здоровый камень сливочного цвета.
– Кого это волнует?
– Меня нет. Меня точно не волнует. Вот только…
– Только что?
– Только, мне кажется, из-за этого камня я остался в живых.
– Ты говоришь, как жопа с ручкой.
– Я и есть жопа с ручкой.
Я ухмыльнулся и разлил по стаканам вино.
Все задницы на свете и моя
”ничьи страдания не больше того, что суждено природой.”
– из разговора, подслушанного за игрой в кости
1.
Шел девятый заезд, и лошадь звали Зеленый Сыр. Он опередил на 6, и я вернул 52 за 5, а поскольку все равно ушел далеко вперед, за это надо было выпить.
– Плесни-ка мне зеленого сыру, – сказал я бармену. Его это не смутило. Он знал, что я пью. Я облокачивался на его стойку весь день. Я был под сильной мухой всю ночь до этого, а когда вернулся домой, то, разумеется, надо было усугубить. Я был полон решимости. Во мне плескались скотч, водка, вино и пиво. Около 8 вечера позвонил какой-то гробовщик и сказал, что хотел бы меня видеть.
– Прекрасно, – ответил я, – притащи выпить.
– Ты не возражаешь, если я прихвачу друзей?
– У меня нет друзей.
– Я имею в виду, моих друзей.
– Мне плевать, – ответил ему я.
Я зашел на кухню и налил в стакан на 3/4 скотча. Выпил залпом, как в старые добрые дни. Я, бывало, выхлестывал квинту за полтора-два часа.
– Зеленый сыр, – сказал я кухонным стенам. И открыл высокую банку ледяного пива.
2.
Гробовщик приехал, сел на телефон, и довольно скоро в квартиру входило множество странных людей, и все с собой несли выпивку. Женщин среди них было много, и мне хотелось изнасиловать всех. Я сидел на ковре, ощущал электрический свет, чувствовал, как напитки маршируют сквозь меня, будто на параде, будто идут в атаку на тоску, будто идут в атаку на безумие.
– Мне никогда не придется больше работать! – сказал я им. – Лошадки обо мне позаботятся так, как ни одна блядь НИКОГДА не сможет!
– О, мы это знаем, мистер Чинаски! Мы знаем, что вы – ВЕЛИКИЙ человек!
Это говорил маленький седой ебучка – сидел на кушетке, потирал ладошки и ухмылялся мне мокрыми губешками. Он не шутил. Меня от него тошнило. Я допил то, что оставалось в стакане, нашел где-то еще один и его тоже выпил. Я начал разговаривать с женщинами. Обещал им все мыслимые чары своего могучего хуя. Они смеялись. Я тоже не шутил. Прямо тут. Сейчас же. Я двинулся в направлении женщин. Мужики меня оттащили. Для светского человека я был чересчур щеглом. Если б я не был великим мистером Чинаски, кто-нибудь бы меня точно убил. Как выяснилось впоследствии, я содрал с себя рубаху и предложил выйти со мной на газон любому. Мне повезло. Никому не хотелось толкать меня, когда я стоял на собственных шнурках.
Когда мозги мои прояснились, на часах было 4 утра. Свет горел, а все люди ушли.
Я по-прежнему сидел. Нашел теплое пиво и выпил. Затем лег спать с чувством, знакомым всем пьяницам: что я свалял дурака, ну и черт с ним.
3.
Геморрой меня беспокоил лет 15-20; а помимо него – прободение язвы, плохая печень, чирьи, невроз беспокойства, различные виды умопомешательств, но жизнь продолжалась, и я надеялся только на то, что все не развалится одновременно.
Казалось, что кир почти этого добился. Я чувствовал слабость и у меня кружилась голова, но это обычное дело. Дело было в геморрое. Он ни на что не реагировал:
горячие ванны, мази – ничего не помогало. Внутренности чуть ли не свисали у меня из задницы наподобие собачьего хвоста. Я пошел к врачу. Он просто скользнул по нему взглядом.
– Операция, – сказал он.
– Ладно, – ответил я, – дело только в том, что я трус.
– Я-я, от этоко бутет слошнее.
Вот паршивец фашистский, подумал я.
– Я хочу, штоп фы принимайт этот слапительный фо фторник фечером, а ф 7 утра фставайт, я? и телайт сепе клисма, протолшайт стафит клисма, пока фота не пойтет чистый, я? потом я посмотрет на фас еще рас, ф 10 утра. Ф срету утром.
– Яволь, майн хер, – ответил я.
4.
Дуло клизмы все время выскакивало, вся ванная была мокрой, холодно, у меня болел живот, и я тонул в слизи и дерьме. Вот как наступает конец света – не от атомной бомбы, а в говне говне говне. В том клизменном наборе, что я купил, не было груши, чтобы регулировать поток воды, а пальцы у меня не сгибались, поэтому вода хлестала и внутрь, и наружу полным напором. У меня процедура заняла полтора часа, и к тому времени геморрой принял командование миром на себя. Несколько раз я подумывал о том, чтобы просто все бросить, лечь и умереть. У себя в чулане я обнаружил банку спиртовой настойки скипидара. Очень красивая красно-зеленая банка. “ОСТРОЖНО!” – гласила она, – “при попадании внутрь опасен или смертелен.”
Я действительно был трусом: банку я поставил на место.
5.
Врач положил меня на стол.
– Теперь расслапьте фаш спина, я? расслапьте, расслапьте….
Неожиданно мне в задницу он всадил какую-то клинообразную коробку и стал разматывать свою змею, которая вползала мне в кишки, ища преграды, рака ища.
– Ха! Тепер немноко больн, найн? Тышите клупше, как сопака, ну, хахахахахаааа!
– Еб твою мать, ублюдок!
– Што?
– Блядь, блядь, блядь! Говночист! Ты, свинья, садюга… Ты Жанну на костре сжег, ты гвозди в ладони
