От наглой самоуверенности женщины даже у Егора побежали по спине мурашки. Она не угрожала, не хитрила, не уговаривала. Она приказывала, предельно уверенная в своей правоте.
И вдруг…
Опять вдруг – заскрипели веревки, поползла вниз лопата подъемного моста, разошлись навстречу окованные железом створки. И в сопровождении свиты, закованной в вороненые латы и сверкающие бахтерцы, шевалье Изабелла въехала на белом скакуне в свой город, милостиво улыбаясь с седла кланяющимся горожанам.
– Еще одно такое чудо, и я сам начну ей молиться, – прошептал себе под нос Антониус ван Эйк и тихонько перекрестился. – Прости, Господи, ибо не ведаю, что творю. Токмо на волю твою и полагаюсь.
Как оказалось, в городе Ренн имелись покои герцога, каковые являлись частью старой крепости. Именно их отвел бургомистр для размещения шевалье Изабеллы и ее свиты. Причем господские палаты достались женщине, а великий князь Русский, император Священной Римской империи, князь, король и прочая, и прочая – оказался в людской. Он уже намеревался пристроиться спать на скамье, укрывшись плащом и подложив под голову седло, когда спустившийся слуга коснулся плеча и шепотом сказал:
– Госпожа герцогиня желает тебя видеть…
Опочивальня герцога оказалась, конечно же, роскошной. Просторная прихожая с тахтой, сама спальня с расписным потолком, балконом и покрытыми резьбой опорными столбиками, широкая постель под балдахином. Стол, два стула, небольшой белый шкаф, больше похожий на буфет. Пока внутрь не заглянешь, не поймешь.
Шевалье Изабелле не сиделось. Она прогуливалась возле стола – в вельветовом колете, обтягивающих штанах, заправленных в высокие, выше колена, сапоги. Поясной набор: меч, ножи, сумка, кошель – лежали на столе, причем меч – вынутым из ножен.
– Ты молилась? – спросил Егор.
– Да, конечно, – устало согласилась женщина. – Но он не слышит.
– А что ты хотела знать?
– Я действительно герцогиня Бретани?
– Выходит, что да, – развел руками Вожников. – Ты называешься этим именем, и его за тобой признают. Значит, герцогиня.
Шевалье Изабелла остановилась, вздохнула и начала раздеваться. Скинула сапоги, штаны, куртку, затем исподнее, оставшись совершенно голой.
– Ты чего? – насторожился Вожников.
– Рыцарь ордена Сантьяго никогда не нарушает данного обещания, – ответила она. – Раз уж так получилось, что я стала герцогиней, то должна родить от тебя ребенка. Слово, произнесенное даже в шутку, все равно остается словом рыцаря.
– Я представлял себе все это несколько иначе, – признал Вожников. – Однако герцогский титул ты ухитрилась выбить себе сама. Так что меня тут благодарить не за что.
– Я не благодарю. Я исполняю свое обязательство.
– Нет такой необходимости. Я его прощаю.
Шевалье Изабелла легким жестом подняла со стола меч, взмахнула им, с шелестом разрубив воздух, – и вдруг холодный острый кончик уперся Егору в горло:
– Рыцарь ордена Сантьяго всегда исполняет свои обещания, кто бы и что бы ни пыталось этому помешать! Раздевайся!
Егор хмыкнул:
– Ну надо же, где мой фотоаппарат? Просто картина эпохи Возрождения: «Обнаженная с мечом». Нет, лучше: «Герцогиня Бретонская требует любви у своего императора».
– Ты медлишь… – Острие надавило ощутимо сильнее.
– Если ты меня заколешь, то уж точно не сможешь получить ребенка.
– Если я тебя заколю, у меня будет законное оправдание. Я сделала все, что могла, для исполнения обязательства.
– От оно что… О таком варианте я как-то не подумал… – Егор чуток попятился, мысленно выбирая между нокаутом и изнасилованием.
С точки зрения самоутверждения нокаут был лучше. Однако «обнаженная с мечом» была чертовски хороша. Ярая, открытая, с высокой грудью и поджарым животом, широко расставленными стройными ногами. Сноп рыжих волос, сияющие глаза. Сгусток энергии и жара…
И вообще, бить женщину – позор для мужчины.
Великий князь начал медленно и печально раздеваться. Наклонился, стягивая сапоги, – и вдруг резко выпрямился, уже метнув тело вперед, под вытянутый клинок, плечом толкнул женщину под мышку, опрокидывая на ковер. Меч зазвенел, отлетая под стол, сплетенные обнаженные тела откатились к стене, и Егор тихо засмеялся, прижимая ее руки к полу:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Что ты скажешь теперь, Бретонская ведьма?
– Спине жестко. Может, ты победишь меня на постели?
Вожников ослабил хватку. Они с герцогиней перебрались под балдахин, и князь начал с жадностью целовать ее грудь, живот, бедра. Воительница застонала, выгибаясь от наслаждения… А потом вдруг последовал рывок под локоть, толчок в плечо – и Егор оказался опрокинут на спину, руки прижаты над головой, Изабелла сверху.
– Никогда не верь женщине, – злорадно сообщила она и впилась в губы жадным поцелуем, одновременно захватывая бедрами его плоть, обжигая ее и услаждая, и погружая все дальше, будя вулкан страсти и блаженства. Егор попытался взбунтоваться – но теперь, скорее, это был уже не бунт, а ответ на страстные ласки, повиновение и безумие, в котором он уже и сам не знал – подчиняется или повинуется, наслаждается или услаждает?
Шевалье Изабелла вскинулась и завыла, и он взорвался от последнего, завершающего толчка, проваливаясь в волны наслаждения.
Когда волны сладострастия отхлынули, женщина в бессилии лежала рядом, не шевелясь и еле дыша. Кажется даже – спала.
Егор поднялся, тихо обошел постель, отворил шкафчик. Это и вправду оказался буфет: внутри стояли бутылки и тонкие серебряные кубки. Решив, что отравить гостью здесь желающих, наверное, еще нет, он достал одну из бутылок, продавил пробку внутрь, налил себе полный кубок, сделал пару глотков. Вино было кислым, со слабой горчинкой. То, что сейчас надо. Молодой человек налил еще и, бесшумно ступая, прокрался к балкону, скользнул наружу, в прохладу ночного сумрака. Выпил еще пару глотков, любуясь звездным небом.
Снизу на гнусавом ломаном английском44 кто-то сказал:
– Слышь, как воет ведьма-то… Не иначе волком в темноте перекидывается. Как бы не пожрала.
– Не, такого про нее не сказывали. Вот демонов из ада, вона, уж много раз на врагов своих выводила. Слухи бродят, святую инквизицию всю пожрали. У Хеда рати королевские, вона, одним махом разогнала. А средь слуг ее, вона, ни единого раненого.
Егор тихонько наклонился через перила. Внизу, у стены, переговаривались караульные. Пятеро пехотинцев ночного дозора, в касках, кирасах и с алебардами.
– Бургомистр упреждал, душу она дьяволу продала, в обмен на неуязвимость свою и рати адовы. Видел, как под болты арбалетные ехала? Для нее смерти нет, ничем не поранишь. А чуть что – всадники черные из-под земли выскакивают и всех на пути своем сносят. У свата городского казначея племянник в Париж ехал, и в Эстампе застал, как инквизиция ее сжечь пыталась… У-у, насилу ноги унес. Как костер полыхнул, так прямо из него, из пламени, они и понеслись, бесы адовы. Кого видели, так сразу в клочья рвали, палача на кресте собора тамошнего распяли… ага, прямо на шпиле. Глашатому, что приказ читал, язык вырвали и им же задушили, священников всех в колокол запихали и в реке утопили. Кровищи же на площади после того осталось по колено. А на ведьме нашей, Бретонской, заметь, ни единый волосок не обуглился. Рассмеялась она просто стараниям убивцев, а когда веревки перегорели, так просто и ушла…
Егор, затаив дыхание, вслушивался в поэзию народного фольклора. Как все красиво, жизненно и подробно! Вот только никаких церквей в Эстампе он почему-то не припоминал. И жгли их с женщиной не священники, а обычная стража. Но в остальном – да, как по нотам расписано.
– Страх-то какой… – впечатлился кто-то из воинов. – Может, того… Тикать, пока чего не случилось?
– Ты чего, полоумный? – изумились другие. – То ж она не твою, свою душу продала. Ее Дьявол от напастей оборонит, заодно и мы от беды схоронимся, ако под юбкой мамкиной. С нас же, как преставимся, спроса никакого. Причащаемся, исповедаемся, десятину платим. Какая на нас за герцогиню вина?
