был говорить слова пустые, формальные и ненужные.
Вспоминая об этом последнем прощании, после которого никто уже больше его не увидел, генерал Николай Михайлович Тихменев отметил с огромным душевным волнением: «Это был страдающий человек. Но раньше всего, и больше всего, и прежде всего — это был полный царственного величия Император Всероссийский. Ибо не за себя страдал Он тогда, а за нас — и через нас за армию и Россию. Быть может, единственный Он видел, на краю какой гибели стояла тогда Россия…»
Наружно Государь был спокоен; по крайней мере, так многим казалось поначалу. Только дрожала правая, опущенная рука и все чаще он разглаживал усы привычным жестом. Об этих минутах скрытого душевного волнения Государь записал в своем дневнике: «Сердце у меня чуть не разорвалось…» Говорил он громко, отчетливо, чтобы слышно и понятно было всем. Голос его звучал задушевно и красиво. Последняя речь русского Царя к своим подданным: «Сегодня я вижу вас в последний раз. Такова воля Божия и следствие моего решения». Этими словами он начал свое обращение.
Он не рисовался. Поза, игра, рисовка — ему были несвойственны. Душа его была обнажена; она горела, как чистая свеча в полутемном вечернем храме, возбуждая и умиляя душу. В его словах звучала нежнейшая любовь к Родине, все поглощающая, жертвенная до самозабвения, до готовности все отдать за нее, даже самую жизнь.
«Судьба Отечества вверена ныне Временному правительству. Служите ему верой и правдой. Эта небывалая война должна быть доведена до конца, до полной победы. Надо сломить коварного, жестокого и упорного врага. Он уже надломлен. Много пролито крови, много сделано усилий, чтобы победить. Величие и благоденствие России обязывает всех сделать последнее усилие. Кто думает сейчас о мире, кто желает его купить ценой уступок, ценой позора и бесчестия, тот не сын России, тот изменник и предатель… Я твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Пусть вас ведет к победе Георгий Победоносец. А о себе скажу словами моего великого предка: „Мне ничего не надо, лишь бы в славе и благоденствии жила матушка-Россия…“»
Послышалось в его словах рыдание… «Правая рука его уже не дрожала, а как-то дергалась, — рассказывал потом Тихменев. — В зале была мертвая тишина. Никто не кашлянул, и все упорно и точно не мигая смотрели на Государя. Никогда в жизни не наблюдал я такой глубокой, такой полной, давящей, такой мертвой тишины в помещении, где было собрано несколько сот человек».
Государь начал обход. В разных местах стали раздаваться судорожные всхлипывания и глухие рыдания. У многих по щекам текли слезы, которых никто не скрывал и не стыдился. Все больше и больше нарастало душевное возбуждение. Государь пытался улыбаться, но улыбка не выходила. На глазах у него стояли слезы. Вот он подошел к офицерам Георгиевского батальона; вдруг двое из них зашатались и упали на пол в обмороке. В ту же минуту рухнул кубанский казак-конвоец. В зале начались картины, душу раздирающие. Тщетно кто-то просил: «Господа, пощадите Государя, не волнуйте его…» Но уже никто не волен был в своих чувствах. Государь не выдержал и весь в слезах быстро вышел вон из помещения, поцеловав на ходу подбежавшего к нему Алексеева.
* * *
Надо было все пережить, пройти через все испытания: через стыд, позор, глумление, насмешки, издевательства и заключение. Надо было без ропота, терпеливо подниматься на ту вершину мученичества, на которой жутко чернел голгофский крест.
Путь только начинался. В 4 часа 45 минут 8 марта Государь покинул навсегда Могилев. Все сделал, со всеми простился; написал трогательное обращение к армии, зовя ее на подвиг во имя России.
Было ветрено и морозно. Багрово-красная, как кровь, вечерняя заря покрывала небо. У многих сжалось сердце, когда у окна отходящего поезда показался Император. Из своего вагона Царица-мать крестила сына, и по щекам ее текли слезы. Оружие скорби пронизало ее сердце.
В полдень 9 марта Государь прибыл в Царское Село. На вокзале его встретил полковник Кобылинский и принял как арестованного преступника, которого доставили члены Государственной думы. Государь быстро прошел по перрону, ни на кого не глядя, и сел в автомобиль. Его сопровождал гофмаршал князь Василий Александрович Долгоруков. Стоял тусклый, серый день. Лежал еще не тронутый весенним теплом зимний снег. Ворота в Александровском дворце были заперты. Двуглавый орел над ними и вензеля на рамах были затянуты красным кумачом. У ворот на часах стоял солдат с огромным красным бантом. Автомобиль остановился. От дворца отделился дежурный офицер. Издали крикнул повелительно: «Открыть ворота бывшему Царю». Остановился сам в ожидании: руки в карманах, в зубах дымила папироска; смотрел нагло и дерзко, пропуская мимо себя Государя.
В вестибюле стояла группа прапорщиков в шинелях. Грудь их украшали красные банты. Стояли толпой, небрежно и вольно. При проходе Государя чести не отдали и не посторонились с дороги. Государь обошел их и первый поднял руку к козырьку. Сверху бежала Царица; Государь рванулся ей навстречу, и они радостно расцеловались.
Иллюстрации
Цесаревич Николай Александрович с матерью, императрицей Марией Федоровной
Цесаревич Николай Александрович с невестой, будущей императрицей Александрой Федоровной
Беседа умирающего императора Александра III с цесаревичем в Ливадии. Неизвестный художник
Императрица Мария Федоровна рядом с телом Александра III. Художник М. А. Зичи
Великий князь Александр Михайлович
Великий князь Михаил Николаевич
Николай II на яхте «Полярная Звезда»
Русско-японские переговоры в 1905 г.
9 января. Художник В. Е. Маковский
К. Д. Нилов
К. А. Нарышкин
В. Б. Фредерикс и В. Н. Воейков
М. В. Родзянко
В. В. Шульгин
П. Н. Милюков
А. И. Гучков
А. Д. Протопопов
В. Н. Коковцов
