— Королева. Эта смертная — моя. Я ручаюсь за нее.
— Да, мой милый.
Воздух складывал слова сам из себя. Королева улыбалась отстраненной, нежной, алчной улыбкой. Она глядела на меня, и в то же время мимо. Улыбающиеся губы ее были неподвижны.
— Я приглашаю тебя, Ирис. И тебя, смертная. Будьте моими гостями.
Сияние свилось в изломанную сизую молнию, пляшущую меж камней, будто слетевшую с неба и не желающую войти в землю — и вдруг рассыпалось тончайшей звездной пылью, пеплом оседая на непотревоженной траве.
— Проход открыт, — хрипло сказал Ирис. — Вставай, Лесс.
Из меня сделали парнишку. Правда, для этого мне пришлось перебинтовать грудь, платье заправить в широкие холщовые штаны, натянуть поверх совсем уже необъятную рубаху, плечи которой сползали аж до локтей, а рукава болтались до колен. Ну, рукава-то я подвернула, а вот ворот, хоть и зашнурованный, сползал то вправо, то влево, открывая белый сверкающий шелк. Поэтому изнутри ворот подкололи двумя драгоценными фибулами; те, что попроще оказались слишком большими. Кроме того, Пепел выстриг мне челку, падающую на брови, а все оставшиеся волосы подобрал под бесформенную войлочную шляпу с обвисшими полями, которая наоборот, оказалась несколько тесновата, ее пришлось подпороть. В довершении всего Пепел велел мне разуться. Осмотрел босые ноги, покачал головой и велел пойти в гостиную и залезть в камин, где хорошенько потоптаться на старой золе.
В итоге из меня получилось изрядное пугало.
Над Хелдом особых расправ учинять не стали, только заставили влезть в одежду настолько грязную и рваную, что он сейчас же превратился в нищего. Его тоже разули, одежду и сапоги завязали в драный узел. Пепел соскреб со светильника немного жирной гари и мизинцем прорисовал на паромщиковом лице морщины, складки у губ, затенил глазницы, добавил под глазами мешки, мазнул по вискам — вместо паромщика на нас глянул древний, хотя еще крепкий старик. В довершении всего художник вернулся ко мне, запачкал щеки и возле рта, растер все это рукавом и остался очень доволен.
Пепел погонял меня немножко по комнате — приподними плечи, ссутулься, шагай широко, в развалочку, руками размахивай — и компания нищих (для пущего колорита наш храбрый лицедей вручил паромщику свою палку) без препятствий пересекла город.
Но только когда ворота и порт остались позади, я вздохнула свободнее.
Ратера на месте не оказалось. Лодки тоже. Мы нашли маленькое костровище на песчаном бережке и примятую охапку тростника, на которой Кукушонок, видимо, провел ночь. Хелд заявил что лодка, скорее всего, спрятана в камышах, и вызвался ее отыскать. И довольно быстро отыскал. Но Ратер как сквозь землю провалился.
Этого я в общем-то и ожидала. Мы вышли из Амалеры где-то шестую четверти спустя после открытия ворот, когда людей на улицах становится больше. Кукушонок, вероятно, успел пройти в город до нас, и сейчас шлялся по площадям и весям, рискуя быть схваченным.
— Вам придется вернуться и найти его, — сказала я.
Хелд оперся на палку и нахмурился.
— Тогда ты сиди здесь и жди нас, барышня.
— Мне необходимо отлучится. Но я вернусь на это место. В город не пойду. Мне нужно в Соленый Лес.
— Что ты там потеряла?
— Одного моего друга. Он сейчас в лесу, совсем один. Ратер его знает.
Хелд начал было спорить, но Пепел неожиданно пришел мне на помощь:
— Пусть госпожа делает, что сочтет нужным. Пойдем, Хелд, нам надо успеть отыскать парня. Он сейчас в большей опасности чем Леста.
— Удачи, — сказала я.
— Удачи, — ответили мне.
* * *
Некоторое время я шла по дороге, навстречу телегам, всадникам и пешим, потом свернула и углубилась в холмы.
День был так себе — тучи, не то чтобы обещающие дождь, но плотные и низкие. Ветер с моря, с севера, опять же — не слишком холодный, но уже никак не летний.
А лето, похоже, кончилось. Насовсем. Даже не верилось, что еще несколько дней назад жителей Амалеры мучила жара. Остывшая земля холодила пятки, вызывая печальную уверенность в том, что теперь уже все, тепло ушло, ушло надолго, и до следующего мая не вернется, и ближайшие месяцев восемь, а то и девять, нам придется как-то сосуществовать бок о бок с утомительным холодом, дождями, снегами и морозами.
Но прежде чем листья облетят, пройдет сентябрь, и половина октября, а за это время надо постараться привыкнуть и смириться… Ну подумаешь — зима. В первый раз, что ли?.. Переживем. Мы все переживем. Мы такие…
Ладно, давай думать, что у нас есть, и что с этим делать.
У нас есть две версии покушений. Первая — кто-то не хочет, чтобы Мораг прошла обряд и сделалась настоящей эхисерой. Кого-то это пугает настолько, что выход он видит в смерти принцессы.
Вторая версия — этот "кто-то" не кто-нибудь, а Вран, и покушения не являются покушениями, а… черт его знает, чем они являются. Райнара, конечно, впала в маразм и ослабела, но все равно осталась чародейкой. И в ее бредовых словах вполне может таиться истина. Или доля истины. Нет, Райнару скидывать со счетов рано, но доказать ее версию невозможно… разве только поговорить с Амаргином, но еще не факт, что он захочет отвечать или вообще что-то знает об этом.
Стоп. Есть еще одна версия. Совмещающая первую и вторую. Я предполагала сперва, что кто-то в свое время убил Райнару и Каланду, а теперь охотится на Мораг. Почему бы этому "кому-то" не свести Райнару с ума, таким образом обезвредив. И, кстати говоря, это ответ на вопрос — почему за Мораг началась охота именно сейчас, а не раньше, ведь она в любой момент могла пройти обряд и превратиться в могущественную волшебницу. Дело в том, что раньше ее тоже пытались свести с ума! Ибо что такое эти ее бесчинства, это «выворачивание наизнанку», как не временное помешательство? Но у Мораг крепкая голова и отличные мозги — у этого "кого-то" просто не вышло сделать ее окончательно безумной. Не вышло! Поэтому он пустился во все тяжкие и затеял убийство.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
