Читаем без скачивания Синие стрекозы Вавилона - Елена Хаецкая

В груди тяжковато першит. Как бы не развился туберкулез. Этого все боятся. Кладут ему в сапожки толстые стельки. Ноги все равно мокрые.

И там, в дедушкиной комнате, последние силы оставляют мальчика. Он знает, что должен снять шубку и сапожки — сам. Няне недавно настрого запретили помогать. Мальчик должен поставить сапожки у камина, а шубку повесть рядом на специальном крючке. А потом он должен помыть руки.

Мальчик в тяжелой мокрой шубке бессильно сидит на полу у входа в комнату. Пергаментный немигающий дедушка строго глядит на него из кресла — ждет. Громко, весело трещит огонь в камине. И надо встать, снять шубку — самому... И нет сил. И мать пьет чай в гостиной и сердится за то, что он опоздал к обеду. И все они исступленно любят его.

И долго-долго еще, безмолвно сидят они так наедине с дедушкой...

Ахемен бросил окурок, повернулся к танку, махнул.

Пушка содрогнулась, извергая ярость. В воздухе мелькнуло распластанное тело кота. Почему-то это яснее всего и увиделось: белый кот с вывороченными внутренностями. Внутренности сизые, кровь почти ненатурально красная. Остальное как в тумане.

Дом безобразно просел. Там что-то непрерывно шевелилось и рушилось. Кто-то вышиб окно табуреткой, высунулся — исключительно бледный, с кровавой щекой — стал кричать, широко разевая рот.

Ахемен побежал к танку, держа ладони возле ушей. Вскочил на броню. Танк дернулся, дал задний ход, выбрался из окружения стриженых лип, развернулся, погнал по улице.

Впереди опять замелькали мигалки полицейских машин, провыла «скорая». Пакор свернул в переулок и завяз. Проклиная все на свете, дал задний ход, кое-как выбрался, смял молочную бочку (молочница так и осталась стоять на мостовой, разинув рот). Молоко потекло по асфальту, разливаясь густой белоснежной лужей. Пакор развернул танк, толкнув задницей стену близлежащего дома, и проехал по молоку.

Квартал.

Второй. Пока без жертв. Очень хорошо. Не людоеды же они, в конце концов, и не маньяки.

Зло-зло-зло-зло,

Нам с тобой не повезло...

А!.. Вот он. Изящный, затерянный в узких улицах Старого Вавилона храм Истарь Чадолюбивой.

— Рядовой сверхсрочной службы Ахемен!

— Я, господин старший сержант Пакор!

— Вдарить к ебене матери по храму Истарь Чадолюбивой сорок шестым, блядь, калибром!..

— Есть, господин старший сержант Пакор!

И засмеялись — до икоты, до зевоты, до проступающих слез.

Маленький семиступенчатый зиккурат красного кирпича венчался тонким позолоченным шпилем. Вход окаймляла темно— синяя изразцовая полоса с узором выпкулых, как губы негра, цветов. Сейчас оба — и Пакор, и особенно Ахемен — как никогда остро чувствовали изумительную красоту этого строения, его соразмерность и гармонию. В совершенстве этих форм было что-то пронзительное, терзающее душу с изощренной нежностью.

А там, внутри, в удушливом благовонном полумраке, на шелковых коврах числом семнадцать, сидит, в окружении плоских масляных ламп, черная женщина со страшными белыми глазами — Истарь. Ее полированное деревянное тело лоснится, на ее прямых плечах чуть увядает, источая резкий аромат, гирлянда пышных белых цветов.

Мать говорила, что богиня помогает послушным детям. Охраняет их, наставляет. Мать говорила, что богиня...

Снаряд влетел в стену, ломая изразцовые цветы.

— Сойдет, поехали.

И дальше двинулись.

x x x

Воздух над Вавилоном становился гуще, темнее, наливался синевой. В воздухе носились тревожные оперативные сообщения. Два дезертира угнали танк из одной из воинских частей, расположенных в окрестностях Вавилона. В их распоряжении имеется, по-видимому, неустановленный запас снарядов. Причины дезертирства не установлены.

Причиняя бессмысленные разрушения, они движутся к центру Вавилона. Сумма ущерба и число жертв сейчас устанавливаются.

На операцию по обезвреживанию брошен один из отрядов спецназначения. В воздух подняты вертолеты. В самое ближайшее время ситуация будет полностью взята под контроль.

x x x

Подобен тем, что шествуют по дороге Иштар у въезда в Великий Город, был и далекий предок Пакора, родич царский и соратник царей, — широкоплечий, с яростными темными очами разозленного быка. Носил бороду в мелких кольцах, и сапоги у него из кожи крокодиловой, а смуглые волосатые руки — в тяжелых золотых браслетах. Таким ушел из Вавилона в страну грязнобородых эламитов во главе большого войска, и пал тогда Элам. Пригнал Пакор верблюдов, груженых добычай: шелками и самоцветами, медом и мехом куницы. И рабов привел без счета. И поднес царю кубок хрустальный, прозрачным медом наполненный, и не тонули в меду обильные золотые кольца.

Руками пленных возвел Пакор-мар-бани величие рода своего и передал богатство и славу сыновьям. И от века к веку скудело изобилие и покрывалась пылью слава, так что ко временам деда нынешнего Пакора остался у семьи один лишь дом в центре Вавилона да еще имя их предка на воротах Иштар у въезда в город (только кто сейчас разбирает древнюю клинопись?)

Новая власть завершила разорение Пакоров. Не нужны новой власти спесивые мар-бани, соратники царей, видела она в древних родах опасность для себя. И после неосмотрительного мятежа мар— бани с радостью истребила то, что пощадили еще неумолимые годы. Реквизировали особняк Пакоров, последний из давнего достояния, а счета в банке заморозили...

Переселились в квартирку поскромнее, но прошлого не забывали. Однажды отец нарочно водил сына к старому их дому — показывал. Сын запоминал, сердился, супился, горечь копил. А потом провожали сына на войну в Элам, и мать слезу точила: вдруг через то вернется былая слава...

Отец нынешнего Пакора работал ветеринаром в дорогой частной клинике. В основном его вызывали к котам — для известной процедуры.

Перед операцией стерилизуют кипячением нитки, ножницы и скальпель. Концы пальцев смазывают настойкой йода. Кастрацию обычно производят два человека. Животное кладут набок. Помощник фиксирует животное. Операционное поле смазывают пятипроцентной настойкой йода.

Захватив мошонку большим и указательным пальцами левой руки, оперирующий оттягивает ее и семенник несколько к себе. В заднем верхнем конце мошонку рассекают вместе с общей влагалищной оболочкой и вылущивают семенник. Затем разрывают мошоночную связку. Семенной канатик перетягивают лигатурой. Затем ножницами отсекают семенник на расстоянии 2-3 миллиметров выше места перевязки. Таким же способом удаляют и второй семенник.

Ранки смазывают йодом или засыпают порошком белого стрептоцида.

Да, кстати, рот животного рекомендуется залепить скотчем, а на горло, на руки и раздвинутые предварительно ноги посадить по улыбчивому ассасину в черной одежде. И пусть оно мычит под скотчем и пучит глаза, сколько влезет. Терять сознание ему также никто не препятствует.

Потом животному можно показать кожаный мешочек и сказать, что яйца — там. А потом его отпускают в пустыню вместе с другими такими же скотами и долго ржут в спину, то и дело настигая на конях и снова исчезая.

Пакор смотрел на дом, который отобрали у его семьи. Потом закрыл глаза.

Белоснежный особняк с большими квадратными колоннами. Два крылатых быка солидно отставляли ножку у парадного подъезда. Бородатый холуй в ливрее караулил дверь. Сверху красовалась зеленая вывеска: «HOTEL BABYLON-PALAIS». Два серебристых «Сарданапала», один приземистый гоночный «Неемия» и еще пяток менее престижных автомобилей парковались на платной автостоянке. Автостоянку охранял толстый парень в зеленке с автоматом на шее. Возле парня терлась такая же толстая овчарка.

Ахемен хищно раздувал тонкие ноздри. Черные точки зрачков то расширялись, то сужались, заметные в очень светлых глазах.

Овчарка, волоча на поводке охранника, рвалась к танку. По броне яростно застучали прикладом.

Ахемен надавил на педаль. Булькнул выстрел. Белые колонны мгновенно обрызгало красным. Дом чуть накренился.

Пакор приоткрыл рот. В углу его толстых губ скопилась горькая слюна. Он дрожал с головы до ног.

Дом Пакоров еще стоял — изуродованный, но живой. Добротно строили предки.

Ахемен несколько раз окликнул Пакора, но ответа не получил и по собственной инициативе произвел второй выстрел.

Теперь дом лежал в руинах. Добротные руины. Снарядов осталось два.

Вертолет настырно кружил над городом.

Пакор открыл глаза. Охранник тряс автоматом, овчарка исходила злобой. Пакор подал танк вперед так неожиданно, что ни человек, ни собака не успели отскочить. Пакор почти не заметил, как они исчезли под гусеницами. Смял, будто жестяные, машины на платной стоянке, мимолетно пожалев «Неемию» — красивая тачка.

Теперь Пакор был спокоен, собран. Развернулся, выбрался из аллеи.

— Куда теперь? — спросил Ахемен.

— К девочкам, — ответил Пакор. — Ты будешь трахаться, а я пить пиво и бескорыстно радоваться.