важная (на мой взгляд) проблема. Что делать обывателю в том случае, когда он сталкивается с необычным феноменом, который ему непонятен. Чаще всего он склонен обвинить окружающий мир в том, что он работает плохо, что-то не нравящееся нужно запретить, а неприятных людей наказать. Это естественно и никаких возражений не вызывает.
К сожалению, аргументация, которую придумывает обыватель, сделана из говна странной субстанции и палок. Обыватель засовывает руку в Интернет, как в дупло, и нашаривает там давно не действующий Закон об авторских и смежных правах. Он извлекает откуда-то цитаты и плохо пережеванную чужую мудрость. Беда, если все эти процессы движутся только страхом обывателя перед мирозданием в лице неприятных людей и конечности собственной жизни. От недоверия, собственной неуверенности, нелюбви (если одним словом) никакого толку не выходит".
http://rara-rara.ru/menu-texts/kejs
Извините, если кого обидел.
26 июня 2017
Териоки (День выпускника. Конец июня) (2017-06-27)
А я тут побывал на главном питерском празднике с блэкджеком, салютом и всем полагающимся. И тут вспомнил, что у меня по этому поводу был рассказ трудной судьбы, который назывался "Вечера в Териоках". Великоват, правда, но всё к делу.
Они сперва шли вдоль берега Залива, разговаривая о высоких энергиях, а когда свернули на дорожку между дачами, перешли к химии. Говорили о том, что тайны химии ближе людям, чем тайны атомов. Старик печалился о том, что это нескоро поймут, и хвалил своего спутника за то, что тот сочетает химию и физику.
Ночь кончалась, да, впрочем, и ночи в Териоках сейчас никакой не было.
Двух собеседников окружала тишина, и даже птицы, казалось, замерли, набираясь сил. Только слышен был в этой тишине ритмический шум прибоя.
Один из прогуливающихся был совсем молод. Он, почти мальчик, худой и высокий, продолжал длинный разговор:
— И все-таки: я люблю работать по ночам — у нас были сложности с лабораторией, приборов мало, а ночью все свободно, никто не мешает. Люблю ночь.
— Любовь к ночным светилам прекрасна, но не провороньте ваши дни: вам нельзя отказываться от общения со студентами. Настоящему ученому нужно преподавать: только так вы будете проверять самого себя. Студенты безжалостны, — отвечал ему старик с острой бородкой, — но устоявшее после их проверки стоит, как правило, прочно.
— Студенты сейчас больше думают о революции, а не о формулах.
— Это пройдет. И революция, и половой вопрос.
— Половой вопрос пройдет? Взаправду?
— Ну не он, а ажитация.
— Так все пройдет, но какой ценой мы оплатим наши эксперименты?
— Это не наши эксперименты, а — их, — старик произнес «наши» с сильным нажимом.
— Наши, — молодой отвечал старику с тем же нажимом, — просто мы в качестве лабораторных крыс, а не экспериментаторов. И отказаться нельзя. Наша революция — прямое следствие той, французской. Они ведь все придумали за наших эсеров — закон за законом, пункт за пунктом. Никаких, прости Господи, марксистов, никаких бомбистов. У французов сто лет назад уже были все нужные слова: «враг народа», «контрреволюция», «революционный трибунал», «ревком»… Ну и прочее — если в России снова начнут, им вовсе не нужно будет ничего изобретать. Нас с вами гильотинируют… нет, все же расстреляют по очередному «Закону о подозрительных». Все эти желания кровавых перемен и массового живодёрства не в культуре, а внутри человека. Вот даже эротические эксперименты у наших союзников-лягушатников уже были — и вполне революционные. Маркиза де Сада из Бастилии, кстати, освободили… Впрочем, не помню точно, как там было.
В этот момент окошко одного из финских домиков открылось, и оттуда вывалился молодой человек довольно странной наружности. Во-первых, он был в мятой блузе, какую обычно носят художники, а во-вторых, идеально брит и головой напоминал бильярдный шар. Со стороны могло показаться, что из окна его выбросил пороховой заряд.
Молодой человек встал и, отряхнувшись, погрозил кулаком в окно.
Затем он снова похлопал себя по брюкам, счищая песок, и споро пошел в сторону железнодорожной станции.
— Да-с, — с некоторым недоумением заметил старик. — Вот случай. И, боюсь, мы никогда не поймем, что это было.
— Да что тут думать? Кого-то выкинули из дому за дурное поведение, возможно, человек напился и позволил себе лишнее. Этот человек брутальной поэтической наружности сейчас молод, а как почует запах смерти, потребует какого-нибудь химика воскресить себя наново. От меня или от вас, к примеру, потебует. Наблюденные факты иногда очень просты, даже физические факты.
— Как знать, вдруг когда-нибудь природные законы окажутся слишком сложными? Такими сложными, что вы не поймете моей работы, а я — вашей? Сейчас 1913 год, а кто знает, что будет через сто лет? Я через пару лет уже не узнаю научного пейзажа. Но мы — естествоиспытатели природы, — мы будем нужны всегда. Только давайте вернемся, надо заснуть, прежде чем проснётся наша молодежь. А вечером нас опять будут терзать про Эйнштейна и теорию относительности — мои гости всегда путают дачную жизнь с публичным лекторием…
И прогуливающаяся пара повернула обратно.
Но вечером ни молодого физического химика из второй столицы, ни профессора Е. И. В. Санкт-Петербургского университета и многих почётных званий и орденов кавалера не расспрашивали ни о теории относительности, ни о скорости света, не о машине времени.
Говорили на дачной веранде о революции, да только о революции особого рода — «половом восстании», как это явление назвала стриженая курсистка.
Едва слышно, но очень быстро хлопал крылышками мотылек, пожизненный узник абажура.
В круге света тускло светились лафитники и чайные чашки.
Говорили о проблеме пола, и студент в расстёгнутой тужурке уже прочитал чужое стихотворение:
Проклятые вопросы,
Как дым от папиросы,
Рассеялись во мгле.
Пришла проблема пола,
Румяная фефёла,
И ржёт навеселе.
Москвич с опаской полез в разговор, как купальщица в быструю реку:
— Но это еще не все там! Помните, как там кончается?
Научно и приятно,
Идейно и занятно —
Умей момент учесть:
Для слабенькой головки
В проблеме-мышеловке
Всегда приманка есть.
— «Проблема-мышеловка» — как верно это сказано!
Но его не слушали.
Какое-то странное напряжение сгустилось в воздухе — его рождали близость моря, запахи сосен и близость молодых женщин, казавшихся доступными, — причем доступными не так, как раньше, а по революционному обету, для прогресса.
Говорили также о том, что в будущем случится свобода не только социальная, но и половая.
