Читаем без скачивания Том 10. Преображение России - Сергей Сергеев-Ценский

На другой день среди всеобщей полковой суматохи и сборов к отправке, в полдень, когда в последний раз в херсонских казармах обедали роты, Ливенцев улучил минутку съездить в публичную библиотеку проститься с Натальей Сергеевной Веригиной.

И библиотеку эту он знал десять лет назад — история повторилась: только тогда не работала в ней Наталья Сергеевна… впрочем, если бы и работала, он мог бы не приметить ее, не отличить от других, — это часто бывает в жизни.

Херсонская библиотека того времени связывалась в его памяти с «лекцией о творчестве знаменитого писателя Станислава Пшибышевского в присутствии самого писателя», как об этом сообщали афиши.

Вместе с двумя-тремя прапорщиками своего полка Ливенцев пошел посмотреть на знаменитость. В большом библиотечном зале, уставленном стульями, они долго ждали, когда начнется лекция. Ни в одной из трех таинственно закрытых дверей зала не показывался никто, а публики было много, — все места были заняты, — и публика теряла терпение и начала стучать в пол каблуками и кричать:

— Пши-бы-ше-евский!.. Вре-мя-я!.. Пши-бы-шевский!

Отворилась одна из дверей, в ней появился величественной внешности человек в черном сюртуке и с рыжей длинной бородою. Для всех было ясно, что это и есть Пшибышевский. Южная публика темпераментна. Все закричали:

— Браво, Пшибышевский! — и захлопали оглушительно.

Рыжий бородач раскланялся конфузливо и неожиданно тонким голосом заявил:

— Я помощник заведующего библиотекой, господа… А Пшибышевский сейчас, сейчас выйдет! — И скрылся, снова притворив дверь.

Ждали еще минут десять, — наконец, опять застучали каблуками в пол и начали кричать:

— Вре-мя!.. Пшибыше-евский!.. Время!.. Времеч-ко!..

Отворилась другая дверь, и еще более величественный чернобородый человек в рыжем пиджаке протянул вперед руку.

— Вот Пшибышевский! — крикнул кто-то на весь зал.

И опять закричали еще яростнее:

— Браво!.. Браво, Пшибышевский!

Раздосадованный новый этот бородач мощным басом сообщил, что он — заведующий библиотекой, а Пшибышевский сейчас появится. И еще ждали немало. Наконец, стали кричать:

— Деньги обратно!.. Вре-мя-я!.. Деньги обратно! — И каблуки застучали с удвоенной силой.

И тогда только отворилась совсем неожиданно третья, боковая дверь, и из нее выскочил небольшой, юркий, чернявый, бритый человек, белогрудый и в галстуке бабочкой. Теперь уже все усомнились, что это — Пшибышевский, и напряженно молчали, а юркий человек вежливо раскланялся, стал за приготовленный столик, вынул из бокового кармана несколько листочков, вытер носик платком и начал звонко:

— Станислава Пшибышевского критики всех культурных стран вполне справедливо называют гениальным писателем.

Он прочитал так, звонко и очень отчетливо выговаривая каждое слово, не меньше двух мелко исписанных листков, когда медленно и нерешительно отворилась та же боковая дверь, и какая-то костлявая мегера, зло сверкая выпуклыми серыми глазами, буквально втащила приземистого, растрепанного, в кургузом измятом сером пиджачишке, в ночной рубашке, в совершенно обвисших, видимо, без подтяжек, клетчатых брюках, полубезжизненного, рыжеватого, лет за сорок, с небольшой курчавой, свалявшейся бороденкой, явно пьяного и явно бесплатного слушателя лекции о Пшибышевском.

Лектор перестал читать, суетливо подхватил вошедшего под руку и провел его к креслу, в которое тот буквально упал и тут же сонно закрыл глаза. Лектор переглянулся с мегерой, усевшейся рядом с креслом на желтом венском стуле, и совсем уже не звонко, а даже как будто не доверяя сам себе, бросил в публику:

— Вот… Станислав Пшибышевский, господа!

Может быть, многие не расслышали даже, что он сказал, а те, кто расслышал, приняли за насмешку над собою и не поверили, — конечно, и не могли поверить, что это и есть знаменитый писатель Пшибышевский. Из обширного зала не раздалось ни одного хлопка. И во все время лекции Пшибышевский поминутно засыпал, открывая при этом рот и свешивая лысую на темени голову, а мегера взглядывала на него очень злыми серыми выпуклыми глазами и дергала его за рукав. Наконец, она подхватила его под локоть, сорвала с кресла и стремительно вытащила в ту же боковую дверь.

В этот новый свой приезд в Херсон Ливенцев в той же публичной библиотеке нашел уже не Пшибышевского в невменяемом виде, а Наталью Сергеевну.

Он вспомнил о Марке-Аврелии-Антонине, философе-стоике, который ненавидел войну, но воевал то с парфянами, то с маркоманами и квадами, то с сарматами большую часть своего двадцатилетнего правления Римской империей и умер от чумы на Дунае, в походе. Явилось желание узнать поближе, как чувствовал себя этот ненавистник войны и в то же время неутомимый воин. По каталогу нашлась книжка «Размышлений о том, что важно для себя самого», и когда Ливенцев брал эту старую на вид, отпечатанную в тульской губернской типографии книжку в сером переплете, он удивился, какая красивая, крупная, белая рука ему подавала. Когда же библиотекарша сказала при этом бесстрастным тоном как бы современницы Марка-Аврелия, — не императора, нет, писателя: «Других книг этого автора у нас нет», — он хотел было, улыбаясь, сказать ей, что других книг «этого автора» вообще не существует, поднял на нее глаза и был поражен мгновенно схваченным им сходством ее со своей умершей, от позднего дифтерита, лет восемь назад, сестрою. Сестре его было перед смертью восемнадцать лет, но показалось вдруг Ливенцеву, что проживи она еще восемь лет, она стала бы такою: высокой, с тяжелой темной косой, два раза обвитой вокруг головы, спокойным, точеным, красивым лицом и строгими глазами, которые только от длинных ресниц обманчиво кажутся черными, а на самом деле голубые. (У сестры его были карие, как у него, глаза.)

На улицах было жарко, пыльно, людно, — в библиотечном зале прохладно и просторно, поэтому Ливенцев не взял книжку с собою, а остался здесь и, не вставая с места, прочитал ее всю. Отметил про себя изречение, показавшееся ему более удачным, чем остальные: «Смерть сравняла Александра Великого с погонщиком его мулов: оба они разложились на одни и те же составные частицы», и другое, навеянное греческими софистами: «Не все ли равно, если твоя жизнь будет продолжаться триста или даже три тысячи лет? Ведь ты живешь только в настоящем мгновении и, кто бы ты ни был, умирая, утрачиваешь только настоящий миг. Нельзя отнять нашего прошлого, потому что его уже нет, ни нашего будущего, потому что мы его еще не имеем и даже не можем знать, каково оно будет».

Но, отрываясь от старой стоической мудрости, он часто искал глазами ту, для которой Марк-Аврелий оказался просто «этот автор» и которую он будто бы знал давно, с самого младенчества.

Возвращая ей книжку, он сказал, улыбаясь:

— Я буду приходить к вам сюда часто, пока не отправят на фронт.

— Приходите, — бесстрастно отозвалась она, что-то вписывая в толстую книгу дополнений к каталогу.

Она не сидела при этом, а стояла, опершись левой рукою о стол. Руки ее были голые до локтей, и ему со странной для него самого навязчивостью представилось вдруг, что эти руки вот сейчас, с такою же легкостью и ловкостью и лаской, как у покойной сестры Кати, вспорхнут и обовьются около его шеи, что она его «узнает», так же, как «узнал» ее он.

— Философский отдел у вас, кажется, беден, — сказал он, чтобы послушать опять ее голос.

— Один шкап, — ответила она, не поднимая глаз и сделав твердый нажим на конечное «п». — Есть еще журнал «Вопросы философии и психологии» — в другом шкапу.

— Ваше имя-отчество? — спросил он намеренно без улыбки.

Она вскинула на него глаза недоумевающие, поэтому внимательные (только при этом он и разглядел, что они голубые), и ответила, не опуская их, но с недовольным как будто изломом губ:

— Наталья Сергеевна… А что?

— До свиданья, Наталья Сергеевна! — тут же очень почтительно поклонился он, и на этот раз намеренно не улыбнувшись.

По привычке, приобретенной уже за последний год, он повернулся по-строевому, точно выходил из кабинета высокого начальства, и, выходя, остро чувствовал на себе провожающий его, недоумевающий и внимательный взгляд.

Так они познакомились.

После этого Ливенцев заходил в библиотеку, лишь только выдавалось свободное время, однако далеко не так часто, как думалось ему вначале: боевая подготовка роты обыкновенно отнимала почти каждый день сплошь, с утра до вечера.

Неожиданно для самого себя Ливенцев начал пересматривать и даже продолжать свою диссертацию по теории функций, заброшенную им в августе прошлого года, сразу же по призыве его из отставки в дружину, стоявшую в Севастополе. Ощущение того, что мир кругом раскачивался, трещал, рассыпался по всем своим скрепам и рушился, осталось, но в то же время образовался около него небольшой, правда, — только сесть, — островок успокоенности и появилось равновесие в себе самом. Так во время кораблекрушения, когда огромнейшее судно, получив пробоину в подводной части, наполняется водою, накренивается, стряхивая с себя людей, как муравьев, и величественно поворачивается килем кверху, — необходим бывает кусок дерева, — пусть обломок мачты, — чтобы за него ухватиться и поддерживаться на чуждой и страшной, холодной и бездонной воде, пока подоспеет человеческая помощь.