и зоологии у нее всегда были высшие баллы, не то что по алгебре, которую она терпеть не могла..
— Ты помешан на этом чертовом доме! Просто помешан!
Резкий, злой мамин голос из-за стены.
— Теперь мы оказались из-за тебя в идиотском положении. А я это знала, я словно предвидела. Помнишь, я говорила тебе — если что случится и узнают, что ты владелец, на тебя повалятся все шишки! Я тебе говорила: если ты так хочешь купить квартиры именно в этом доме — пожалуйста, кто тебе мешает? Но зачем нам-то самим тут жить? Мы могли купить две отличные квартиры — себе и Ленечке — в Строгино. Там дом новый, по индивидуальному проекту. Но ты отказался. И теперь опять хочешь поставить на своем. Хочешь, чтобы мы жили в той ужасной квартире, после того, что там…
— Женя, я тебя прошу! Я умоляю, наконец, замолчи! Оля прибавила звук. Голос отца гневный, громкий.
Ладно, пусть орут. Надо просто отключиться, не обращать внимания. Ведь не разведутся же они из-за какой-то несчастной ссоры.
— Не хватало еще, чтобы из-за этой квартиры нас теперь таскали по милициям!
Какой все же неприятный сейчас у мамы голос. Оля даже вздрогнула. А обычно она такая «душечка», особенно с чужими: добрый день, какая чудная погода! А дома…
— Еще дойдет до того, что они заинтересуются твоей фирмой и начнут проверять банк!
— Да их не банк интересует! Они расследуют убийство!
Голос отца тоже неприятный. Злой, чужой. Еще, пожалуй, ударит маму. Оля снова убавила звук в телевизоре.
— Совсем хорошо! Ну, совсем отлично! — мама выходила из себя. — Нас уже в убийство впутывают по твоей милости! А все из-за того, что ты хотел делать по-своему. Все из-за того, что ты просто помешался на этом доме. Думаешь, я не знаю, почему ты так стремишься жить тут? Думаешь, я дура совсем, ничего не знаю?
— Женя, прекрати!
— Я все знаю, дорогой: что, воспоминания спать не дают? — голос мамы теперь был язвительным. — Ностальгия сердца? Помнишь и любишь этот дом, потому что тут она жила, эта твоя… А ты лучше вспомни, Стасик, как тебя пинком под зад выставил отсюда, из этого дома, ее папа-начальничек! Выставил, выбросил, потому что кто ты тогда был? Вспомни, кто — лимита приезжая, студент-недоучка, голый, нищий. Что же она, эта твоя незабвенная любовь, тогда-то с тобой не осталась, а? Как же, нужен ты ей был тогда такой. У нее получше, у этой твоей сучки крашеной, были!
— Я тебе сказал: замолчи сейчас же!
Оля съежилась. Так папа никогда раньше не кричал. Так ведь у него горло разорвется.
— Что, правду слушать не хочешь? — мама, казалось, была ничуть не напугана. — А мне, мне, Стас, думаешь, легко все это видеть? Как приехали сюда — ты сам не свой. Все думаешь, молчишь… Я знаю, о ком ты думаешь! Ее вспоминаешь, как вы тут с ней… Молодые были, любили… А я… Может, ты с ней снова сошелся? Может, и меня бросишь с детьми? Я — что, я, конечно, пройденный этап, прочитанная книга, мне сорок. Со мной можно уже завязывать, да? Выжал меня, как лимон, высосал, а теперь давай, бросай. Давай! Думаешь, удерживать стану, цепляться? — Мама то ли смеялась, то ли рыдала за стеной. — Только вот что я тебе скажу, дорогой, — просчитаешься! Она, эта сучка-то твоя, даже старше меня… И если вы встречаетесь…
— Да не встречаемся мы! Я ее уже сколько лет не видел, я даже не знаю, куда она отсюда переехала…
— А ты ведь надеялся, — мама всхлипывала. — Справки наводил, да? Когда квартиры покупал, все надеялся, что… Эх ты! Меня сюда с детьми притащил, чтобы я мучилась, а ты гордость свою раненую тешил — вот, мол, когда-то меня отсюда выгнали, женишка, в прописке отказали, а теперь я тут — хозяин. Домовладелец хренов…
— Женя, ради бога, давай это закончим, а то я… Я сейчас из дома уйду!
Оля Тихих достала из пакетика леденец. Попался «киви». А на экране телевизора самолет летел над склонами Гималаев. Снег и синева неба. Как красиво…
А у папы, оказывается, в этом доме раньше жила любовница. Оля что-то уже слышала — родители ссорились и раньше. И мама отца упрекала.
А папа, видно, сильно переживает. Наверное, ему тяжело. Но с ней, Олей, он никогда про это не заговорит. Наверное, думает, это непедагогично. И зря. Она не мама. Она все понимает. Она бы в свою очередь рассказала ему об одном мальчике по имени Игорь. Да, она бы рассказала ему об этом Игоре Зотове с седьмого этажа. Он такой… Он не мальчик, он взрослый. И пахнет от него сигаретным дымом. И на нее, Олю, он раньше совсем не обращал внимания. Не видел в упор. Ему уже восемнадцать, и он болеет за «Спартак».
Оля вспомнила: они с домработницей Шурой возвращались с урока французского. Было шесть часов, но уже темно. И вечер выдался не по-зимнему сырой и теплый, оттепель была перед Новым годом. На скамейках у «ракушек» во дворе сидели мальчишки. И там вспыхнула какая-то ссора. Вроде бы даже стали драться. Такой крик подняли. Шура скорее повела Олю в подъезд — как она сказала, от греха подальше. А потом за ними туда вошел Игорь Зотов. У него был такой красный спартаковский шарф на шее, он с ним не расстается. А на лице кровь.
У него была разбита губа. Шура возилась у почтового ящика, а Оля стояла у лифта. Она тогда просто не знала, что ей делать. А он вдруг грубо спросил:
— Ну, чего смотришь?
У него кровоточила губа. Оля достала из школьного рюкзака пачку бумажных носовых платков и протянула их ему.
Потом они долго не виделись. И вот вчера он сам к ней подошел. Она стояла перед дверью подъезда. И никак не решалась набрать код и войти. После этого убийства и мертвеца в подъезде она каждый раз собиралась с духом, чтобы открыть дверь. — Ключи, что ли, забыла? — спросил ее Игорь. Оля ответила: нет, просто ей страшно заходить в подъезд одной после того, как там нашли этого мертвого мужика. Она так и сказала — правду. От родителей она свой страх скрывала. Из гордости. А Игорю призналась. Он набрал код, открыл дверь.
— А меня-то ты не боишься? — спросил он.
— Нет, — ответила Оля. — Тебя я не боюсь.
— Хорошая у твоей матери тачка, новенькая совсем, — усмехнулся он. — Где ставите-то, на стоянку? А у отца вообще
