— Вот это было трепетное отношение?! — вытаращилась я, вновь кивнув на дверь.
— Кхм, — опять смутился японец. — Он вас действительно здорово напугал. Это, наверное, с непривычки. Видите ли, наш чёрный трибун — он абсолют, как и все Наказатели, и прожил он уже довольно долго…
— Простите, что опять перебиваю, но что вы вкладываете в это понятие? «Абсолют», — вмешалась я. Надеюсь, тут просто подмена понятий, и этот угрюмый ариец не имеет никакого отношения к тому самому, первоначальному, вечному и неделимому, который был в философии?
— О, да, простите, забываю, что вам тяжело с некоторыми терминами. У нас так называют детей богов, то есть — полубогов; кажется, это определение более древнее, да? — неуверенно предположил Исикава.
— Геракл, мать его, — пробормотала я себе под нос, нервно растирая ладонями лицо. Это по крайней мере объясняло его силищу и наплевательство на общепринятые нормы. В самом деле, какое дело полубогу до привычек и традиций людишек? Бр-р-р! Что бы такое сотворить, чтобы никогда больше его не видеть? — И кто же его божественный родитель? Так, для справки.
— Ульвар — сын Тора, — невозмутимо пояснил учёный.
У-у-у! Ульвар! Полный и окончательный. Вот это объясняет вообще всё, и обещает мне потрясающие перспективы! Что я знаю про викингов? Суровые прямолинейные варвары, презирающие слабость во всех её проявлениях, не знающие страха и почитающие смерть в бою единственно достойной. Я, похоже, пала в глазах этого Ульвара не то что ниже плинтуса, а в полуплоскость отрицательных комплексных чисел. Учитывая, что я и в самом деле слабая женщина, а страх — реакция спонтанная, и пугает меня этот полубог одним своим видом до чёртиков, шансов на налаживание диалога нет совсем.
Поэтому будем делать что? Правильно, стараться не привлекать к себе внимание и прятаться поглубже. Впрочем, учитывая, что на этих четырёх квадратных метрах особо не спрячешься, нужно просто как можно скорее дать этому их чёрному трибуну то, что ему нужно. И дальше меня либо быстро пристрелят (что, в общем-то, всяко лучше, чем пристальное внимание Ульвара сына Тора), либо оставят в покое (надежда умирает последней).
— Ладно. Я всё поняла. Действительно, сложно поверить в мою неприячастность и безобидность, — я глубоко вздохнула. Молчание здорово тяготило; уж очень мерзкие мысли заползали в мою голову в тишине. — И как нам теперь разбираться в моём состоянии? Хотелось бы поскорее прийти к каким-то результатам. А то, боюсь, ещё одной вспышки раздражения вашего трибуна я просто не выдержу. И вы ещё, чего доброго, пострадаете, — я попыталась весело улыбнуться. Подозреваю, получилось плохо. Но мне действительно не хотелось, чтобы у этого доброго и героического мужчины (я бы на его месте и слово боялась пикнуть, а он вступился за чужую жизнь!) были проблемы.
— Действительно, не будем злить кириоса чёрного трибуна, — Исикава изобразил такую же вымученную улыбку. Взаимопонимание было достигнуто, что не могло не радовать. — Первым делом мы провели всевозможные анализы физического состояния. Вы совершенно здоровы, и никаких инородных включений или новообразований в вашем теле нет, все клетки соответствуют вашему генному коду. Никаких странностей и отклонений в характере развития тканей тоже нет. Единственное, не совсем понятно, как удалось сохранить всё это в настолько хорошем состоянии, если долгое время вы провели в том резервуаре. У нас имеются подобные технологии, но как это делали циаматы, было бы интересно узнать. Но я отвлёкся. Главное, мы не нашли ничего необычного в вашем теле, и, соответственно, остаётся только самый неприятный вариант: разум. Для начала нам придётся поработать над вашей памятью; вы ведь, кажется, упоминали, что последние события как в тумане? На этот счёт не волнуйтесь, гипноз и иные психотехники у нас отработаны великолепно, а препараты, принимаемые под строгим контролем, не причинят вреда вашему организму.
— А если это не поможет? — мрачно уточнила я, решив сразу подготовиться к худшему.
— Тогда придётся заглядывать глубже, — пожал плечами мужчина. — Да вы не волнуйтесь, вам это ничем не грозит.
— Подозреваю, мне совершенно не понравится то, что я вспомню, — не удержалась я от печального вздоха. С оптимизмом смотреть в будущее всё никак не получалось, и мысль, что лучше бы мне было не просыпаться, настойчиво свербела в мозгу. — Давайте уже начнём, ладно? Мне и так страшно и тошно, а дальше лучше не будет.
Исикава, одарив меня долгим внимательным взглядом, слегка склонил голову. Больше это было похоже не на утвердительный кивок, а на обозначение уважительного поклона.
— Позвольте вашу руку, — проговорил он, вставая с койки. Я поднялась вслед за ним, протягивая ладонь, но мужчина аккуратно прихватил меня за локоть и отодвинул к самому выходу. Дверь, впрочем, не открылась; кажется, кроме этой каморки мне ничего показывать не собирались.
Зато обстановка начала быстро меняться. Койка втянулась в стену, вместо неё из пола выдвинулся странный гибрид зубоврачебного и гинекологического кресла. Когда я рассмотрела скобы креплений на подлокотниках, подпорках для ног и где-то в области шеи, мне категорически расхотелось продолжать этот эксперимент. Но снисхождения ждать не приходилось, и оставалось только надеяться на порядочность доктора, что он не обманул меня с программой дальнейших исследований. И я ему верила. Конечно, всё произошедшее могло быть отрежиссированным спектаклем, но зачем? В это кресло меня можно было запихнуть и без добровольного согласия; не для красоты же там кандалы приделаны.
Когда кресло обросло непонятными матовыми белыми пирамидками и хрустального вида сферами с клубящейся внутри мутью, я держалась нормально, а вот когда из пола выдвинулись два белых толстых щупальца, похожих на шланг от душа, с трёхпалыми манипуляторами на концах, у меня затряслись коленки.
Но тем не менее я заставила себя держаться в вертикальном положении, и когда Исикава потянул меня к пыточному приспособлению, покорно повиновалась.
— Присаживайтесь, кириа.
— Называйте меня Ольга, ладно? — со вздохом попросила я. Во-первых, этот мужчина был раза в два меня старше, а, во-вторых… я всегда любила своё имя, так почему не послушать перед смертью хоть что-то приятное?
— Хорошо, — с лёгким удивлением согласился японец. Кажется, у этой нации обращение по имени означает определённую степень близости, едва ли не дружбу. Или я путаю?
Какая всё-таки каша в голове! Некоторые вещи помнятся отлично, а некоторые расплываются, причём вне зависимости от важности. Может, это связано с тем, когда то или иное знание было почерпнуто? Поздние, как и воспоминания, подёрнуты дымкой, а ранние ясно видны? Ладно, мне же обещали вернуть память. Надеюсь, в этих воспоминаниях будет хоть что-то светлое, а не только откровенные гадости, которые предчувствует мой детектор неприятностей, расположенный пониже спины.
