- Кэтрин щас веселить с мы, - проговорил он, крутя пальцами пуговицу своего грязного, расшитого серебром камзола. - Хнычь уже нет.
- Нет, - сказала она. - Хныкать я больше не буду.
На другом краю отверстия обнимались множество раздетых догола филиев, мужчины натыкались на мужчин, приходили в раздражение, колошматили друг друга, но тут же успокаивались, едва им попадались самки. Раньше Кэтрин наверняка бы возмутилась, но то было раньше. С точки зрения стороннего наблюдателя, обычаи филиев не вызывали ничего, кроме отвращения. Кэтрин теперь жила вместе с ними и наконец-то приняла это как данность. Она поднялась и направилась к ближайшей корзине. Старик последовал за ней, чинно расправляя на ходу отвороты камзола; он как будто назначил себя глашатаем и объявлял всем встречным:
- Хнычь уже нет! Хнычь уже нет!
Подъем в корзине походил на перемещение от одной театральной сцены к другой, причем на всех на них разыгрывалась, похоже, та же самая пьеса: бледнокожие существа валялись на шелковых подстилках и забавлялись драгоценными безделушками. Кэтрин подумала, что, если не обращать внимания на вонь и атмосферу обветшания, можно представить, будто находишься в каком-нибудь экзотическом королевстве. Прежде ее поражали размеры колонии и свойственная ей гротескность, а сейчас сюда добавилось богатство. Интересно, мелькнула у девушки мысль, у филиев просто не было возможности раздобыть другую одежду или тут опять вмешался Гриауль и по странной прихоти облачил отребье рода человеческого в наряды королей и придворных? На душе у Кэтрин было легко, но, когда корзина почти достигла того уровня, где помещалось ее жилище, она заволновалась. Сколько лет прошло с тех пор, как она была с мужчиной! Быть может, она не сумеет его удовлетворить...
Она привязала корзину к специальному крюку, выбралась на помост, глубоко вздохнула, проскользнула в дверь между занавесок и плотно задернула их за собой. Джон спал, укутавшись до подбородка в меха. В полумраке комнаты его лицо с отросшей за последнее время щетиной приобрело выражение необычной умиротворенности, какая присуща разве что погруженному в молитву монаху. Она решила было не будить его, но сообразила, что это проявление нервозности, а никак не участия. Нужно было как-то преодолеть ее, справиться с собой как можно быстрее. Кэтрин разделась и встала над Джоном, чувствуя себя так, будто сбросила нечто большее, чем просто одежду. Потом она скользнула под мех и прижалась к Джону. Он пошевелился, но не проснулся, и она даже обрадовалась этому, ибо мысль, что она придет к нему как бы во сне, доставила ей необъяснимое наслаждение. Он повернулся на бок, лицом к ней, и она тесно прильнула к нему, удивляясь собственному возбуждению. Джон пробормотал во сне что-то неразборчивое, но ее возбуждение уже передалось ему, она почувствовала твердость его фаллоса, приняла его в себя и начала медленно двигаться навстречу, и еще раз, и еще, и еще... Ресницы Джона дрогнули, он изумленно открыл глаза. Его кожа в полумраке отливала золотом.
- Кэтрин, - выдохнул он, и она коротко рассмеялась в ответ, потому что ее имя прозвучало у него как заклинание.
Он обнял ее теснее, она откинула голову, закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. Неожиданно она проговорила: "Подожди", и он замер в неподвижности, а Кэтрин без сил откинулась на шелк, испуганная захлестнувшей ее волной наслаждения.
- Что случилось? - прошептал он. - Ты не хочешь?..
- Подожди... подожди немного. - Вся дрожа, она прижалась лбом к его лбу, потрясенная тем, что он творил с ее телом: она то как будто парила над полом комнаты, то, когда он шевелился или проникал глубже, на нее словно наваливался тяжкий груз и она тонула в прохладных шелках.
- Ты в порядке?
- М-м-м... - Она открыла глаза. Его лицо было совсем рядом, в каких-то дюймах, и Кэтрин подивилась тому, что ей кажется, будто они с Джоном знакомы уже очень давно.
- Что? - спросил он.
- Да так, думаю.
- О чем?
- О том, кто ты такой. Странно: глядя на тебя, я уже знаю ответ. - Она провела пальцем по его верхней губе. - Кто ты?
- Ты же сказала, что знаешь.
- Может быть... Но ничего конкретного, кроме того, что ты был профессором.
- А тебе нужны подробности?
- Да.
- Я рос сорванцом, - начал он, - отказывался есть луковый суп и никогда не мыл за ушами.
Он притянул ее к себе, поцеловал в губы и в глаза и снова, медленно и глубоко, вошел в нее.
- В детстве я каждое утро ходил купаться. Прыгал со скалы у Эйлерз-Пойнта... Это было так здорово: лазурная вода, пальмы, на берегу гуляют цыплята и свиньи...
- О Господи! - воскликнула она, сжимая его ногами и сладко зажмурившись.
- Мою первую подружку звали Пенни... Ей было двенадцать лет... Как сейчас помню, такая рыжая... Я был на год младше и любил ее за веснушки на лице. Я верил тогда... что веснушки... что-то означают... но вот что, не знал... Но тебя я люблю сильнее, чем ее.
- Я люблю тебя! - Она подстроилась под его ритм и стала двигаться в такт, как бы норовя вобрать в себя Джона всего, целиком. Ей хотелось увидеть то место, где они соединялись, она вообразила, что их тела слились воедино и никакой преграды между ними уже не существует.
- Я плутовал на математике и до окончания школы был не в ладах с тригонометрией... Боже... Кэтрин...
Его голос отдалился и умолк, и воздух словно затвердел и приподнял Кэтрин над полом. Их окружал свет, странное сияние, от которого не исходило и толики тепла. Она слышала свои слова: она называла Джона по имени, говорила ему, какой он добрый, как ей с ним хорошо и прочее, и прочее, - слова, похожие на те, которые звучат во сне, где звуки гораздо важнее смысла. И вновь на нее накатила волна наслаждения, и на этот раз она не стала убегать, а рванулась навстречу ощущению счастья.
- Любовь глупа, - сказал Джон однажды, несколько месяцев спустя. Они сидели в полости, где помещалось сердце дракона, и следили за игрой золотистого света и причудливых теней. - Я чувствую себя паршивым студентишкой, который размышляет о том, каких он еще наделает добрых дел. Накормит голодных, исцелит страждущих! - Он фыркнул. - Как будто я только что проснулся и обнаружил, что в мире полным-полно неурядиц, а поскольку я люблю и любим, мне хочется, чтобы все вокруг тоже были счастливы. Но приходится торчать...
- Порой я испытываю то же самое, - перебила она, удивленная его вспышкой. - Может, любовь и глупа, но она дарит счастье.
- ...торчать тут, - продолжал он, - не имея возможности помочь себе, не говоря уже о том, чтобы спасти мир. А что касается счастья, оно не вечно... по крайней мере здесь.
- Наше с тобой длится уже полгода, - возразила Кэтрин. - А если оно не устоит здесь, с какой стати ему сохраниться в другом месте?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
