на моей коже.
Я знала так же, как всегда, что мой отец станет концом моей жизни, так же как я знала, что это не последний раз, когда я увижу хищника, которого так глупо спасла от бойни.
Сегодняшний день
Мой мозг был слишком тяжелым и горячим в пределах моего черепа. Он вибрировал, как маятник, между моими ушами, вызывая раздражение нервов по всему моему телу, так что я пульсировала от боли во всем теле. Я не могла открыть глаза или протолкнуть достаточное количество воздуха через легкие. Я была парализована, застряла в позе эмбриона на такой твердой земле, что она должна была стать каменной. Я хотела вернуть себе зрение, потому что без него, снедаемое болью и мучимое одиночеством, моему воображению было слишком легко вообразить, что я нахожусь в бездне Тартара, на последнем кругу ада.
Я думала о карме и судьбе. Мифические конструкции, которые мы создали, чтобы объяснить необъяснимые вещи, которые с нами происходили. Абсурдное представление о том, что если случится что-то плохое, мы каким-то образом этого заслуживаем.
Я была хорошим человеком, но, может быть, не лучшим. Я была слишком занята своей семьей, чтобы быть альтруистом, и слишком предана своей карьере, чтобы воздерживаться от необходимого уровня тщеславия, которого она требовала. Не было ничего, что я могла бы сделать за мои короткие восемнадцать лет в рябой яме Неаполя, чтобы заслужить быть проданной в сексуальное рабство моим собственным отцом.
Я не заслужила этого, но это происходило со мной.
Отсутствие поэтичности, справедливости или даже надежды давило на мои больные кости, как тяжелая гравитация.
В какой-то момент я почувствовала, как холодные пальцы скользят по моим волосам, смахивая их с влажного лба и ноющих плеч. Через некоторое время между моими губами была помещена соломинка, и я бездумно сосала, втягивая восхитительную, холодную струю воды по пересохшему горлу в пустой живот, где она плескалась, как взбалтывающееся море.
— Моя Красавица, — смутно услышала я из глубины своего погруженного в себя разума. — Моя спящая Красавица, пора просыпаться. Пора играть.
Я хотела подчиниться этому клиническому, резкому голосу, но мои глаза были горячими камнями в черепе, а мой мозг был заболоченной землей.
Словно почувствовав мою борьбу, мою готовность уступить его требованиям, голос мягко заставил меня замолчать, и пальцы снова настроились, чтобы пройтись по моим волосам. Холодное давление раздвинуло мои губы, нежеланный поцелуй нежеланного принца.
— Почему? — спросила я, едва проснувшись, но отчаянно пытаясь понять.
— Кровь моего врага, каким бы невинным он ни был, он все еще мой враг, — прошептал он мне на ухо, так что слова укоренились глубоко в моем бодрствовании и моих снах. — Нельзя вечно прятаться в беспамятстве. Я буду здесь, когда ты проснешься.
А потом он ушел, и я снова плыла в течение бесконечных часов, пока кошмар об Аиде, прорывающемся сквозь земную кору, чтобы схватить меня за лодыжки и утащить в ад, не разбудил меня с одышкой.
И мои глаза открылись.
Свет, льющийся через десятки массивных окон по обеим сторонам длинной комнаты, почти ослепил меня, отражение солнца на блестящих вощеных мраморных полах сильно пронзило мои роговицы прежде, чем я успела отвести взгляд.
Я зажмурилась и сосредоточилась на своем дыхании, а не на ужасающей боли в голове, груди и между ног, затем снова открыла глаза.
Я была в бальном зале.
Или, по крайней мере, я догадалась, что это бальный зал, благодаря его огромным размерам и беззастенчивой роскоши.
Хрустальные люстры стекали с куполообразных, красиво раскрашенных потолков, а акценты из золотой фольги завивались и разворачивались в сложных деталях на мраморных колоннах и бра, как дорогой мох на древних деревьях.
Я была голой, скрюченной в позе эмбриона на полу из белого и черного клетчатого мрамора, по которому тянулись узловатые нити из золота. Мой взгляд остановился на длинной тяжелой металлической цепи, обмотанной вокруг стального шипа, прибитого посреди бального зала рядом с тем местом, где я сидела. Когда я слегка подвинулась, чтобы рассмотреть его более четко, шипение металла по мрамору ударило мне в уши, а тяжесть чего-то вокруг моей левой лодыжки заставила меня остановиться.
Медленно я выпрямила левую ногу и уставилась на толстые кожаные наручники, прикованные к моей лодыжке, и короткую цепь, прикрепляющую меня к полу.
Слезы навернулись на мои глаза, расплавленные и болезненные, когда они упали на мои щеки.
Я сидела в самой красивой комнате, которую я когда-либо видела или могла представить себе даже в самых смелых мечтах, но я была там не как гость и даже не как незнакомец.
Я была таким же декоративным, как золотая фольга, неподвижным, как эти гигантские мраморные колонны. Часть мебели собрана лордом Александром Дэвенпортом и принадлежит ему..
Я болезненно пошевелилась, застонав от боли, когда перевернулась на спину и уставилась в массивный потолок, а затем отчаянно пожалела, что сделала это.
Потому что там, в резком рельефе была изображена картина греческого бога Аида, одетого в черное, на железной колеснице, запряженной лошадьми-нежитью, прорывающимися сквозь землю, чтобы захватить богиню весны Персефону.
Я подумала, что каким-то образом в своем тумане я заметила картину и перенесла ее в свои сны, но в любом случае повторение мифа не успокоило мой измученный разум.
Пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, я решила сесть и проверить боль в груди и между бедрами.
Со стоном я села и уставился на свою грудь.
На каждом конце был золотой слиток с бриллиантами, запертыми в обоих моих темно-коричневых сосках.
Другая, изогнутая и расположенная вертикально, пронзила капюшон моего клитора.
— Проклятье! — Я слабо выругалась при непристойном виде.
Я была девственницей, отмеченной распутным сексом, обещанием, которое мой новый Лорд и Хозяин вбил в мою плоть.
Моя свобода воли и мое тело больше не были моим контролем.
Они были его.
Словно вызванный запахом моего смятения, он появился, всего лишь тень в дверном проеме у дальнего края моей позолоченной клетки.
— Ах, она просыпается, — сказал он тихо, но в тишине бального зала его голос донесся до меня так интимно, словно он прошептал мне на ухо.
Я вздрогнула.
— Подойди поближе, — хрипло крикнула я, полная фальшивой бравады. — Чтобы я могла смотреть тебе в глаза, когда посылаю тебя к черту.
Низкий дымный смешок. — О Козима, ты сомневаешься, что мы уже там?
Я смотрела на него, изо всех сил пытаясь проглотить рыдания отчаяния, которые грозили
