Через два часа они пошли на снижение; американец внимательно изучал местность, чтобы приземлиться на поляне, расположенной на левом берегу реки, где у самолета была возможность катиться до полной остановки в тени пальм мориче.[25]
Они спрыгнули на землю, размяли ноги и помочились, направив струю в ствол ближайшей пальмы. По завершении пилот вытащил из-под своего сиденья старое ружье и вручил его пассажиру.
— Постарайтесь добыть что-нибудь на обед, пока я буду заправляться, — сказал он. — Следует быть готовым: вдруг нам придется спешно взлетать?… — И, когда шотландец уже отошел, крикнул ему вдогонку: — Далеко не заходите! Мне говорили, что здесь полно бандитов!
— А где их нет? — услышал он в ответ.
Вскоре Джон МакКрэкен вернулся и притащил что-то вроде огромного грызуна с рыжеватой шерстью, с которого начал сдирать шкуру, орудуя острым охотничьим ножом.
Летчик следил за ним, наморщив нос.
— Что за отвратительное существо! — сказал он. — Похоже на гигантскую крысу.
— Это чигуире,[26] — пояснил шотландец. — Он действительно из семейства грызунов, однако питается лишь травой, а если испечь его на углях да посолить, будет просто объедение.
Обед и впрямь получился на славу, хотя пиво нагрелось, и, завершив трапезу, Джимми Эйнджел закурил свою старую трубку, привалился спиной к пальме и внимательно оглядел бескрайнюю равнину, над которой стояло марево, размывшее горизонт.
— Вот это жизнь! — воскликнул он, громко рыгнув. — Летать повсюду, приземляться, где вздумается, и знать, что мир принадлежит тебе, пока у тебя хватает на топливо.
— И это единственное, что вас волнует, не так ли? Чтобы было на что купить бензин?
— Ну конечно! — кивнул тот. — Я начал летать, когда мне исполнилось пятнадцать, и, как только сел на самолет, понял, что уже его не оставлю, пока мы вместе не рухнем вниз. Летать — это моя жизнь, и мне прекрасно известно, что это будет моя смерть, но не думаю, что существует смерть приятнее.
— Откуда вы родом?
— Из одного городишки в Миссури. Его даже нет на картах, но как-то раз в него завернул бродячий цирк, и я ушел с ним.
— И домой больше уже не возвращались?
— Зачем? Моя мать умерла, когда я был в Европе, а больше там нет ничего такого, ради чего стоило бы вернуться.
— В Нью-Йорке уверяли, будто во время войны вы сбили кучу немецких самолетов.
Американец кивнул, показывая всем своим видом, что не придает этому особого значения.
— Ну, это сильно сказано, хотя некоторые действительно упали, — сказал он.
— А что вы чувствовали, видя, как кто-то летит к земле, объятый пламенем?
— Облегчение… — ответил Король Неба с почти неуловимой улыбкой. — Облегчение при мысли о том, что, по крайней мере, на этот раз пронесло.
— И что же, в вас ни разу не попали?
— Было дело, только мне повезло, я смог приземлиться, хотя от самолета остались, считай, рожки да ножки. Это был новенький «Солнье»,[27] на котором был установлен пулемет: это Ролан Гаррос[28] первым придумал хитроумную систему, когда пули вылетали в такт с вращением винта. — Он выпустил изо рта дым. — Великий человек был Гаррос! Толковый, храбрый, головастый!
— Я много о нем читал, — кивнул шотландец.
— Он был сам черт, когда изобретал разные штуки, чтобы сбивать немецкие самолеты, а летал, как ангел. У меня сердце кровью обливалось, когда я увидел, как его самолет развалился в воздухе, но мы не могли даже сесть, чтобы забрать тело.
— Почему?
— На земле шел ожесточенный бой, и в тот день «Фоккеров»[29] было вдвое больше, чем нас. Ох и задали они нам жару! Сволочи!
— Скучаете по тем временам?
— По войне? Да нет! Нисколько! Мне нравится летать, а не быть мишенью.
— А почему же тогда вы завербовались?
Американец пожал плечами:
— Это был мой долг; у меня не было ни цента, а я испытывал потребность летать. — Он вновь улыбнулся, но на этот раз будто скорчил гримасу. — Летать — это вроде наркотика, а война как раз дает тебе столько наркотика, сколько захочешь. Представляете, что значит летать, не заботясь о том, во что тебе обойдется каждый оборот винта?
Джон МакКрэкен не ответил, поскольку его внимание было приковано к точке на горизонте: из нее выросли два всадника, которые рысцой приближались к ним.
Американец проследил направление его взгляда и тут же вскочил на ноги и кинулся к самолету. Он вернулся с револьвером и показал на ружье.
— На всякий случай!.. — пояснил он.
Они дождались, когда двое незнакомцев, чьи низкорослые, нервные лошадки притягивали к себе внимание, остановились в ста метрах, в явной растерянности таращась на странную машину, отдыхавшую в тени пальм.
— Добрый день! — наконец крикнул один из них. — Для чего служит эта кастрюля?
— Чтобы летать, — ответил американец на своем ломаном испанском.
— Чтобы летать?… — удивился приехавший. — Нечего пудрить мне мозги! Чертов гринго![30] Хотите, чтобы я поверил, будто этот котелок может летать? Здесь у нас летают одни москиты. А бывает, и пули!
— Ну так эта штука все-таки летает, брат! — вмешался МакКрэкен, который говорил по-испански гораздо свободнее, чем Джимми Эйнджел. — Если вы оставите там оружие, можете рассмотреть ее вблизи. А еще давайте закиньте-ка себе в брюхо ребрышко чигуире и пивко.
— Пиво? — недоверчиво проговорил второй всадник. — Вы говорите о настоящем пиве?…
— Оно, правда, горячее, но пиво.
Оба всадника немедленно спешились, привесили свои тяжелые револьверы к седлу (лошади даже не сдвинулись с места), подошли к биплану и с любопытством стали его осматривать, потягивая пиво из предложенных им бутылок.
— Ни хрена себе, кум!.. — наконец воскликнул тот, что помоложе. — Летающая кастрюля! Не увидел бы — не поверил… И настоящее пиво! Уже два года не пил.
— Вы что, никогда не слышали о самолетах? — поинтересовался «чертов гринго».
— Слышали? От кого? В здешних краях не встретишь никого, кроме угонщиков скота и индейцев-людоедов. Мой двоюродный брат Устакио, который побывал в Сан-Фернандо-де-Апуре, клянется, что видел повозку, которая пускала дым и двигалась без помощи лошадей… Но это!.. Обалдеть можно!
— А нас уверяли, что в Пуэрто-Аякучо можно разжиться бензином, — сказал Джимми Эйнджел. — Что вы об этом знаете?
— До Пуэрто-Аякучо очень далеко, — был суровый ответ. — Очень, очень далеко! Это в Венесуэле. А в Венесуэле заправляет старый козел Хуан Висенте Гомес, про которого говорят, будто он каждый день на завтрак съедает пару яиц колумбийца. Мы туда не суемся.
