руками и после всех моих рассказов о таинственной темноте, забирающей людей, посмотрели на меня как на безумца. Но среди нескольких попрошаек, что можно встретить у ворот любого храма, нашёлся один полезный мужичок. Он сам подошёл ко мне, взял под руку, прошептал что-то вроде:
— От тебя за версту гнилью тянет… что, тоже с темнотой дело имеешь? Да вижу, вижу, пойдём, я тебе за бутылочку белой всё расскажу, не бойся.
Я вёл его за собой практически бездумно, да, было довольно глупо и безответственно с моей стороны пускать странного незнакомца в свою квартиру, тем более в такой сложный для меня жизненный период, но в тот момент мне было решительно всё равно, я действительно отчаялся.
На кухне мы уселись по разные стороны стола, открыли бутылку водки и, пропустив по стаканчику, заговорили. Илья — так звали мужика — смотрел мне прямо в глаза и с пугающей точностью угадывал моё состояние:
— Так, значит силуэты видел… проходили, и тьма… всё-таки да, всё-таки да… и спать, поди, клонит постоянно?
Я кивнул.
— Конечно, ещё бы тебя не клонило, они все силы высосут, — качал головой он.
— Да кто это есть-то, Илья, куда мне бежать от них? — выл я, чудом сдерживая слёзы.
— Ой, сынок, — вздохнул он, — понимаешь, тебе в квартире сидеть опасно, но выходить из неё ещё опаснее. У тебя в доме чудовище… даже не чудовище, а, как бы тебе это объяснить, само зло. У них не агентура какая-нибудь, чтобы справки в два счёта наводить и узнавать, как тебя можно выманить во тьму эту… это не призраки и не демоны… об этих только юродивые знают да пациенты… психи, в общем. Ты в отеле от них не скроешься, всё уже, квартира оккупирована, можно сказать, а ты теперь, считай, её частью стал. Вот они тебя к себе и тащат.
— Как они меня — живого — тащат? Я же не колдун какой-то, душу не продавал никому, обряды не делал, жил и не трогал никого! — я бил себя ладонью по груди; на моих глазах навернулись слёзы.
— Да оно и не важно, колдун — не колдун, ты пойми, им всё равно, кем питаться. Они сцапывают кого попало и тащат в жертву своему хозяину. Никто не защищён: ни президенты, ни артисты, ни такие простачки, как мы с тобой. Вот так пропадает человек — и всё, гадайте потом, что с ним случилось. Мы же хрупкие все, как хрустальные, чуть нас стукни — разобьёмся. А Душехлёб этот не где-то в космосе, а повсюду, даже бок о бок с нами живёт, но вот только как стукнуть не знает. Тащат его слуги нас по одному, до поры…
— А ты сам-то как держишься? — успокоившись спустя пару минут, спросил я.
— Ой, — отмахнулся Илья, — из последних сил. Меня почти разбили, сынок, недолго осталось. Сам вот у церкви трусь, думаю, вдруг помогут… а как тебя увидел сегодня, так вместо надежды наоборот тоска появилась, нет нам спасения, наверное.
— К тебе тоже сначала силуэты в окне пришли?
— Разве я теперь вспомню? Они же и память высасывают, и другие воспоминания вшивают, скоро совсем с катушек слечу. Помню последние дни, как Райка ко мне приходила — тоже запомнил, а что раньше было позабыл.
— А что это за Дущехлёб-то такой? И что за Райка, слуга его какая-то?
— Эге, — усмехнулся Илья, — про первого толком нигде не прочитаешь, они тебе сами нашепчут… А Райка ему не слуга, хотя та ещё нечисть. Давай-ка я тебе лучше покажу…
Мужик схватил меня за руку, приблизился ко мне лицом и широко раскрыл глаза. Я не успел и пикнуть, как оказался поглощён его бездонными чёрными зрачками.
Как будто телевизионные помехи пронеслись мимо моих глаз, а затем всё окружение начало переливаться самыми мерзкими цветами. И вдруг картинка стала чёткой. Я был невидимым наблюдателем, прикованным к углу комнаты, как камера видеонаблюдения. Передо мной возникла неубранная прокуренная кухня, освещаемая тусклым светом из запотевшего, заклеенного малярным скотчем в некоторых местах окна.
В углу у ржавой батареи сидел Илья, он курил вонючую дешёвую сигарету и громко кашлял, выпуская горький дым. Рядом с ним, перебивая ядрёным запахом своих рыночных духов тяжёлую сигаретную вонь, сидела тучная женщина в ярко-красной блузке. Кривым указательным пальцем она поправляла крашеную чёлку и им же грозила Илье, причитая:
— Загубил жену, только ты виноват и никто больше. Всю жизнь по одному закону прожить можно, всегда работало и сейчас работает, слышишь меня?
Илья бездумно кивал, кривя рот.
— Как должно быть, — продолжала Райка, — муж жене спуска не даёт, а жена — мужу. Он все её истерики должен на нет сводить, чтобы она из мухи слона не сделала, а жена его обязана в узде держать, чтобы с плохими людьми не водился и руку на неё поднимать не смел. Иначе либо она — стерва — его в могилу сгонит, либо он её кокнет.
Илья громко прокашлялся.
— Вот-вот, — Райка потрясла кривым пальцем. — Не получается одному с другим совладать — расходитесь к чертям и ищите другого себе по силам, вот и весь сказ.
— Да куда мне уходить, Рай?! — громко затянувшись сигаретой, прохрипел Илья. — Я же любил её.
— Кого ты любил? — ехидно рассмеялась женщина, покачав головой. — Ты убил её, Илья. Когда любят — руку поднять боятся, а ты насмерть её… Тебе тут покоя не будет, соседи всё знают. И от милиции ты не спрячешься, думаешь, сбежал и всё?
— Да не сбегал я! — Илья стукнул ладонью по столу. — Я проснулся тут!
— Илюш, тебе самому легче будет… повесься вон в комнате, да и всё.
Илья опустил голову и тихонько завыл. Помехи снова перекрыли мне вид, в ушах запищало, а затем всё резко стихло, и я вновь очутился у себя на кухне.
Мой собеседник тёр усталые глаза и тихо вздыхал.
— Она права, сынок, — шептал он, — я теперь сам понял. Если ты сам не закончишь, то они тебя заберут… — Илья зажмурился и тяжело вздохнул. — Только вешаться нельзя, это долго всё, они тогда выиграют, пока ты умирать будешь… надо быстро. Фен есть в доме?
— Чего? — удивился я.
— Голову которым сушат.
— Есть.
— До ванны дотянется?
— Ты что, Илья, — воскликнул я, окоченев от ужаса.
— Надо душу спасти, чтобы в рай попасть или куда там, лишь бы не к нему.
— Какой рай, я же сам на себя руки наложу! — Слёзы вновь побежали по моим щекам.
— Да даже в ад лучше, чем к нему в лапы.
