Читаем без скачивания Плач к небесам - Энн Райс

Но были и более несомненные доказательства.

Он понял это, пока стоял у портретов как прикованный. Ведь есть и другие картины, где изображены только его братья и их родители, не в окружении дальних родственников и разных чужих людей.

И он быстро и в то же время по возможности бесшумно подошел к дверям столовой и открыл их.

Там висела большая картина, изображавшая сбор всей семьи за столом, та самая картина, что всегда мучила его. И даже с того места, где он стоял теперь, было видно, что на ней нет Карло. Он почувствовал слабость, то ли от облегчения, то ли от разочарования. Он сам не знал отчего. И в то же время у него не было пока оснований ни для того ни для другого.

И все же что-то тревожило его в этом полотне. Леонардо и Джамбаттиста располагались по одну руку стоящего Андреа и его покойной жены, Кьяры, которая была изображена сидящей. Филиппо стоял отдельно от всех с другой стороны.

– Но ведь это естественно, – прошептал Тонио. – В конце концов, ведь было только три брата, так что же художнику оставалось делать, как не поместить двоих с одной стороны, а…

Но там был довольно странный зазор. Филиппо стоял не непосредственно рядом с отцом. И темный фон в этом месте образовывал провал, в который не очень изящно вписывалась красная мантия Андреа, почему-то гораздо более широкая с левой стороны, чем с правой.

– Но ведь это невозможно. Не может этого быть, – прошептал Тонио. Однако по мере того, как он приближался к картине, впечатление диспропорции становилось все сильней и сильней.

Одеяние Андреа слева было даже другого цвета! И темнота между его рукой и рукой его сына, Филиппо, не казалась плотной.

Ради эксперимента, почти нехотя, Тонио поднял свечу и привстал на цыпочки, чтобы рассмотреть поверхность холста вблизи.

Совершенно неожиданно, проступая сквозь черноту, как сквозь вуаль, обозначилась фигура того, кто был точной копией его самого. Ошибки быть не могло.

Он чуть не вскрикнул. Ноги задрожали так, что он был вынужден опуститься на пятки и даже опереться о стену пальцами левой руки. А потом прищурился и опять увидел эту фигуру, проглядывающую сквозь наслоения новой краски, как это часто бывает с картинами, написанными маслом. Долгие годы ничего не видно. А потом старое изображение вдруг начинает всплывать на поверхность, словно привидение.

Именно это сейчас и происходило. Появился тот самый молодой человек с приятным лицом. И в том «нижнем» мире, в котором он существовал, призрачная рука отца обнимала его.

10

Когда на следующий день, ближе к вечеру, он пришел домой, мать уже спрашивала о нем.

– Она проснулась, когда тебя не было, – прошептала ему Лина у самых дверей. – И пришла в ярость. Кидалась в меня разными вещами. Хотела, чтобы ты был у нее, с ней, а ты в это время шатался по площади.

Он слушал это, вряд ли понимая, что она говорит, и едва ли об этом заботясь.

Только что на площади он видел Алессандро, и тот, торопливо и горячо извинившись, кинулся прочь, так что Тонио ничего не успел спросить.

Но Тонио и сам не знал, осмелился бы он задать еще один вопрос или нет, если бы ему представилась такая возможность.

Лишь одна мысль полностью владела им: брат его жив. Он в Стамбуле, сейчас, живой. И то, что он сделал, и за что его выгнали из дома, было столь непростительным, что и образ его, и имя были преданы забвению. «И я не последний в нашем роду. Он жив, и он разделяет со мной эту ношу. Но почему он не женился? Что такое ужасное он натворил, что род Трески вынужден был обратить все свои надежды на младенца в колыбели?»

– Пойди поговори с ней. Сегодня ей лучше, – сказала Лина. – Попробуй уговорить ее встать, принять ванну, одеться.

– Да-да, – бормотал он. – Хорошо, сейчас, минутку…

– Нет, Тонио, иди к ней прямо теперь.

– Дай мне побыть одному, Лина, – проговорил он чуть слышно. Но тут же осознал, что глядит на открытую дверь, в комнату, окутанную тенями.

– Хорошо… Но постой-ка, – вдруг прошептала Лина.

– Ну, что теперь?

– Не спрашивай ее о том, другом… О том, кого ты упоминал вчера, слышишь?

Ему показалось, что нянька читает его мысли. Он пристально посмотрел на нее, изучая тяжелые черты ее простоватого лица, к старости почти утратившего краски, потом заглянул в ее маленькие, лишенные всякого выражения глаза.

Жуткое ощущение охватило его. Правда, оно мучило его уже два дня, но только теперь проявило себя со всей мощью. Это было как-то связано со страхом, с тайнами, с его детскими мрачными подозрениями о том, что не обо всем в доме можно говорить, и с растущим пониманием того, насколько мать молода и насколько отец стар, а еще того, насколько мать несчастна. Он не знал, что все это значит. Но боялся, определенно боялся, что все это связано между собой. А может быть, ужас заключался как раз в том, что все это не было связано. Что просто-напросто такова была жизнь в этом доме, где каждый испытывал одиночество и время от времени боялся вещей, не имеющих названия, и лишь наблюдал из окна за жизнью других людей, пребывающих в иллюзии вечной занятости и безумной страсти.

«Но для каждого из нас это мрачное место было самой жизнью».

Нет, так четко он это для себя не сформулировал. Просто почувствовал, а потом уловил в себе нетерпение и гнев по отношению к матери. «Она не может справиться с собой. Она швыряет вещи, так? Она мечется по своей разукрашенной спальне. Что ж, ему самому придется помочь себе. Он должен найти ответ. Простой ответ на вопрос: почему он всю жизнь считал себя единственным, почему жил среди привидений, в то время как этот отступник жив и здоров и находится в Стамбуле?»

– Что с тобой? – прошептала Лина. – Почему ты так смотришь на меня?

– Ты иди. Я хочу побыть с матушкой.

– Ну ладно. Усади ее в постели, попробуй поднять, – попросила она. – Тонио, если ты этого не сделаешь, то я не знаю, сколько еще я смогу удерживать твоего отца. Сегодня утром он опять подходил к двери. Он уже устал от моих отговорок. Не дай бог, он увидит ее в таком состоянии!

– А почему бы нет! – воскликнул Тонио, неожиданно рассердившись.

– Ты не ведаешь, что говоришь, безжалостный мальчишка, – сказала она. И, как только он вступил в комнату, плотно закрыла за ним дверь.

Марианна сидела у клавесина. Опершись на локоть, поставив рядом стакан и бутылку вина, она играла быструю, звонкую мелодию. Она отгородилась от дневного света тяжелыми шторами, и комната была освещена всего тремя свечами.

Пламя трех свечей отбрасывало на пол и на клавиши три тени, и эти три полупрозрачных слоя тьмы двигались вместе с матерью.

– Ты любишь меня? – спросила она.

– Да, – ответил он.

– Тогда почему ты уходишь? Почему оставляешь меня одну?

– Я возьму тебя с собой. И отныне буду брать тебя с собой каждый день.

– Куда, на прогулку? – пробормотала она. И снова заиграла. – Ты должен был сказать мне, что уходишь из дома.

– Ты бы меня не услышала…

– Не груби мне! – вскричала Марианна.

Тонио присел на мягкую скамеечку рядом с матерью. От нее веяло холодом. А несвежий запах резко контрастировал с ее бледной, восковой красотой. Но волосы были причесаны. Он подумал, что трется об нее, как большая черная кошка.

– Знаешь ту арию, – пробормотала она, – ту, из «Гризельды»?[15] Споешь ее для меня?

– Но ты можешь спеть ее со мной…

– Нет, не сейчас, – сказала она.

Он знал, что она права. Из-за вина ей не удавалось управлять своим голосом.

Тонио знал эту арию наизусть и начал петь, но вполголоса, как бы только для нее одной, и чувствовал, как она прижимается к нему всем своим телом. Он услышал ее слабый стон: точно так же она стонала во сне.

– Мама, – сказал он внезапно, перестав играть. Повернувшись к ней, ровно усадил ее и взглянул на ее смутный профиль. На миг его отвлекло переплетение трех теней на полу за ее спиной. – Мама, я должен попросить тебя выслушать одну маленькую историю и спросить, что ты знаешь об этом.

– Только если в ней есть феи, привидения и ведьмы, – отвечала она. – Тогда мне понравится.

– Возможно, они там есть, мама, – сказал он.

Она отвернулась и смотрела в сторону, а он описал ей Марчелло Лизани и передал все, что тот сказал, а потом поведал о своих поисках картины.

Он описал ей портрет в трапезной и то, что он там обнаружил.

И пока он говорил, она очень медленно поворачивала к нему лицо. Поначалу он не заметил ничего странного – только то, что мать действительно слушает его.

Но постепенно черты лица начали меняться непередаваемым образом, исказились, обострились от напряжения. Казалось, что с нее сняли тяжелую пелену апатии и долгого запоя.

И тут ему стало страшно.

Тонио умолк. И глядел на нее, словно не веря собственным глазам. Он чувствовал, что она превращается в другого человека.

Изменение было трудноуловимым, медленным, но безусловным. И долгое время он не мог вымолвить ни слова.