Спустя сутки шторм немного стих, и с корвета на берег был заведен канат. По нему на «Крым» передали связку сухарей. На них набросились трое голодных матросов, которые, съев всю связку, вскоре умерли от неумеренности в еде.
Как часто бывает при кораблекрушениях, гибли самые здоровые и сильные, а слабые и больные, наоборот, каким-то непостижимым образом выживали. Так случилось и на «Крыме». Еще в самом начале крушения страдавшие горячкою мичман Кутузов и штурман Сергачев были вынесены матросами наверх, где заботливый и деятельный шкипер привязал их обоих к борту. В таком состоянии они и оставались все время катастрофы. Про них на какое-то время даже забыли. Когда шторм стал утихать, об офицерах снова вспомнили. Ко всеобщему удивлению, оба оказались живы. Но и это не все. В результате длительного нахождения на зимнем штормовом ветру, обдаваемые ледяными волнами, они совершенно излечились от своей горячки и по доставке на берег выглядели даже лучше многих других.
Всего на «Крыме» погибло более 50 человек. Добравшихся до берега армейцы тут же обогревали, поили чаем и одевали в больничные халаты. Однако многие к этому времени были уже весьма слабы. Спустя день умерло еще 10 человек. К огромной радости оставшихся в живых через день в Редут-кале объявился приехавший из отпуска мичман Скараббели. Деньги и одежда отпускника сразу же стали общим достоянием. Что касается корвета, то «Крым» к этому времени был полностью разбит штормовыми волнами.
Из офицерского состава «Крыма» впоследствии наибольшую известность получил штурман Иван Прокофьев, спасшийся благодаря своему тулупу. Вскоре после кораблекрушения он был переведен штурманом на бриг «Меркурий». В 1829 году во время Русско-турецкой войны бриг «Меркурий» недалеко от Босфора вступил в бой с двумя неприятельскими линейными кораблями и вышел из этого небывалого сражения победителем Во время офицерского совещания перед боем штурман Прокофьев, как младший по званию, первым высказался сражаться до последнего вздоха. За бой на «Меркурии» штурман Прокофьев был награжден Георгиевским крестом, фамильным гербом и произведен в следующий чин. Прославился Прокофьев и как мастер акварели. В морских иллюстрированных альбомах и сегодня часто помещают его акварель, посвященную бою «Меркурия», но вот рисовал ли когда-нибудь бывший штурман «Крыма» крушение своего судна, мы не знаем Впоследствии Прокофьев сделал прекрасную карьеру, дослужившись до генерал-лейтенантского чина. Когда на склоне лет его донимали расспросами о знаменитом бое на «Меркурии», спрашивая, было ли ему страшно, седой ветеран лишь отмахивался:
— Какое там! После того, что я пережил на «Крыме», мне на «Меркурии» уже страха никакого быть не могло и вовсе!
— А кто такой был сей «Крым»? — пожимали плечами несведущие. — Мы и слыхом о таком не слыхивали!
Увы, так уж устроен мир, что мы помним только победы, напрочь забывая пусть тяжелые, но не менее поучительные страницы нашего прошлого.
Жертвы новороссийской боры
Печальную известность на российском флоте получили трагические события, произошедшие в январе 1848 года в Цемесской бухте у Новороссийска.
В то время на рейде Новороссийска находилась эскадра Черноморского флота под командованием контр-адмирала Юрьева, выполнявшая задачи по блокаде кавказского побережья от проникновения контрабандного оружия и по поддержке наших береговых укреплений от нападений черкесов. В состав эскадры входили фрегат «Медея», корвет «Пилад», бриг «Паламед», шхуна «Смелая», тендер «Струя», пароход «Боец» и транспорт «Гостогай». Контр-адмирал Федор Афанасьевич Юрьев был старейшим и опытнейшим из черноморских адмиралов. Судите сами: начав служить еще в царствование Екатерины Второй, он, молодым офицером, участвовал в штурме Корфу, в Средиземноморской экспедиции вице-адмирала Сенявина, при штурме Анапы лично водрузил флаг на ее главной башне, за что получил Георгия, отличился под Варной, Инадой и Пендераклией. Никто лучше него не знал особенностей Черного моря, но именно ему выпала судьба испытать весь ужас черноморского ненастья.
12 января эскадра контр-адмирала Юрьева подверглась сокрушительному удару знаменитой новороссийской боры.
Из описания боры, согласно лоции Черного моря 1848 года: «Бора, у северо-восточного берега Черного моря, дует в норд-остовой четверти с различной силой, исключительно на пространстве от Анапы до форта Вельяминовского… Разрушительной силы бора бывает только у самых берегов. Далее же в море она чувствительно ослабевает… Нигде бора не свирепствует с такой ужасной силой, как в Новороссийском заливе… Несясь с гор порывами с невыразимой силою, бора достигает залива, вздымает воду частыми гребнями, срывает верхи их и, несясь водной пылью, срывает железные крыши и сворачивает их в тонкую трубку… Зимою, при морозе, срываемая вода, примерзая к корпусу и рангоуту судов, образует род ледяной коры, беспрестанно увеличивающейся в объеме. Вода в заливе кажется клокочущей… Весь залив покрывается густою, мрачною мглою, сквозь которую никакое зрение не может отличить предметов в нескольких саженях».
Из воспоминаний очевидца лейтенанта Аминова, служившего на корвете «Пилад» под началом капитана 2-го ранга Н. Юрковского: «С утра погода стояла непостоянная и ветер попеременно дул со всех румбов… В полдень начали образовываться смерчи, которые в разных местах показывались и исчезали. В 2 часа смерч, ворочаясь под носом, вдруг с ужасной силой обрушился на нас от норд-оста. В одно мгновение обе наши цепи толщиной в полтора дюйма лопнули. Тотчас отдали якоря и удержались… После этого ветер постоянно начал свежеть от норд-оста, и показались все признаки близкой боры; почему адмирал сделал сигнал: „Спустить стеньги и нижние реи“, — что у нас тотчас и было исполнено. Ветер все более и более усиливался, горы и рейд покрылись непроницаемым туманом, воздух был наполнен обледенелыми водяными брызгами, которые, примерзая к снастям и рангоуту, образовали огромные глыбы льда. Так мы стояли до 2 часов утра 13-го числа, когда ветер превратился в совершенный ураган и нас начало дрейфовать; оба запасных якоря тотчас отданы, но, несмотря на это, нас стащило к берегу… Ураган ревел с ужасающей силой, мрак был непроницаемым, куски льда величиною с пушечное ядро беспрестанно падали со снастей и многих переранили; мороз стоял 14 градусов. Поэтому легко можно судить, что мы с нетерпением ждали рассвета… Наконец в 9-м часу туман начал редеть, и картину, представившуюся нашим глазам, нельзя описать. Пароход „Боец“ на мели и на боку левее нас. Правее за крепостью бриг „Паламед“ с переломленной грот-мачтой, на боку, бьется на каменном рифе. А дальше за карантином — транспорт „Гостогай“ кормой на мели… У нас же под ветром буруны кипели, как вода в паровом котле… В исходе 8-го часа лопнул запасной канат, и вскоре руль начал стучать… В половине 9-го часа почувствовали первый удар, и корвет начал сильно биться, все более и более подвигаясь к берегу. В полночь открылась сильная течь, так что помпы едва успевали откачивать воду… Так как ветер и волнение немного утихали, то с помощью береговых жителей протянули к берегу леер, и по нему капитан начал перевозку больных и части экипажа на берег, но с 2 часов пополудни снова засвежело, и тогда прекратили переправу до следующего утра… Вода начала с большой силой прибывать. С рассветом 15-го числа погода утихла, и тогда перевозили всю команду на берег, после чего и офицеры переправились… Тогда на корвете остался один капитан, но и он тотчас после нас переехал, и так вся команда спасена благополучно, а корвет оставлен. В течение всех этих бедственных дней я с любопытным удовольствием наблюдал благородные распоряжения нашего капитана… Он был капитаном в прекраснейшем смысле этого слова. Нас всех приняли в госпитали, где до нас уже были офицеры с других выкинутых судов. Из нашей команды более 40 человек поступили в госпитали с обмороженными членами и со всех других судов почти половина команды. Мы в этом горе еще счастливее других…»
На бриге «Паламед» под командой капитан-лейтенанта И. Вердемана с началом боры полопались якорные цепи, отдали дополнительные якоря, и корабль едва на них держался. Затем сильной волной разбило борт. Трижды неимоверными усилиями команды его заколачивали досками, и трижды доски снова выбивало, отбрасывая работающих людей потоком врывающейся ледяной воды. Одновременно бриг заливало сверху. При этом вода мгновенно замерзала, образуя ледяные глыбы, которые не успевали разбивать и сбрасывать обратно в море. Все, кто мог, беспрестанно рубили на палубе лед, но толку от этого было мало. Под тяжестью массы льда бриг все больше погружался в воду. Теперь он уже с огромным трудом поднимался из каждой очередной волны. Трюм и кубрик были полностью заполнены. Затем судно повалило на борт и так било, что рухнула грот-мачта
