Почти все Альме и Гавазе собрались в доме, где мы остановились. Тут были сириянки, гречанки, коптки и наконец сама София…. София некогда была любимицей важного лица и несмотря на открывшуюся измену, так легко за нее поплатилась. Привели музыку: эта восточная музыка известна: скрипящая, жужжащая, гремящая; она состоит из разных барабанов, чего-то вроде скрипки об одной струне и дудки и тем лучше, чем сильнее подирает по коже своими звуками. Альме сначала пели, потом две из них вышли вперед и стали танцевать. Они были в коротеньких, весьма богатых, шитых золотом курточках; под этими курточками, едва застегнутыми внизу, без рукавов, виднелись кисейные сквозистые рубахи; головы украшались ниспадающими в прядях роскошных черных волос золотыми и серебреными монетами и шнурками; на руках были толстые браслеты; наконец широкие шаравары, ниспадавшие в виде юбки, довершали наряд. Пляска Альме состояла большей частью в позе, мимике, в дрожании нижней половины тела, но эти движения были так сладострастны, так гибки, полны неги, трепета, волнения, что действительно нельзя было не удивляться им. Пляска цыганок жива, сладострастна, но в ней много дикого, много оргии; у Альме больше неги, спокойствия. Это климатическое отличие.
Альме пели, пили и курили. Развеселившись, некоторые из них решились танцевать «Осу» нахле. Дело состоит в том, что танцующая воображает, будто ее укусила оса и ищет эту осу в своем платье. Альме вышла на сцену; она долго не решалась танцевать; наконец, побуждаемая песнями, телодвижениями, музыкой, гиканьями, которые становились все громче, исступленнее, разгорячаемая вином, она мало-помалу воспламенялась и с припевом «нахле-эгу! нахле-эгу!» т. е. ой, оса, ой, оса! Начала искать роковую пчелу, сбрасывая с себя платье….
И ни одни телодвижения Альме изображают эту негу, эту роскошь тела. Лицо полно сладострастия; глаза томны, полуприкрыты ресницами, щеки пылают, уста полураскрыты. Она сочувствует вполне своей пляске; она наслаждается ее сладострастием до исступления.
Эсне примечателен в другом отношении. В нем находится известный храм с изображением Зодиака.
Храм этот, еще недавно заваленный до самых капителей, нынче очищен. Земля и сор вынуты, конечно не для того, чтобы представить его во всем великолепии глазам путешественника, но чтобы употребить землю на выделку селитры. Портик храма сохранился прекрасно; двадцать четыре колонны, покрытые иероглифами, поддерживают его: все это огромных размеров, которые видишь только в древних зданиях Египта. Нынешнее название Эсне Шамполион прочел в иероглифах. Греки называли его Латополисом, будто бы потому, что близ него, в Ниле, находилось много рыбы, называвшейся лато. Копты называют его Сна. Недалеко за Эсне едва видны на берегу полуразрушенные пирамиды Ком-эль-Ахмар.
Часа за два до Ассуана, обрывистые, безжизненные песчаники врезаются в гранит, который за Ассуаном сжимает Нил, вторгается в его русло и образует первые пороги; отсюда начинается частая с ним борьба, гораздо энергически той, какую до сих пор Нил вел с песками Ливии.
Ассуан последний город собственно Египта; он находится под 24°4′45″ широты и был всегда важен для него, как пограничный пункт с дикими народами. Римляне имели тут свой гарнизон; христиане – свое епископство в начале распространения христианской веры; при калифах тут была знаменитая академия; нынче нет ничего, кроме полуразрушившихся домов с 5.000 жителей. Чего не порешили чума и время, то покончили набеги нубийцев. Здесь было первоначальное обучение и сформирование египетской армии, под начальством Солимана-паши (Сева), который ознаменовал себя многими подвигами и отчаянной смелостью при этой реформе.
Я не без намерения умалчиваю об этом человеке, с которым был довольно коротко знаком. Пускай, прилагаемый здесь портрет, очень похожий, говорит за меня: если только наружность есть выражение душевных качеств человека.
Здесь покинули мы пароход, и пока губернатор распоряжался перевозкой на верблюдах наших вещей, по ту сторону порогов и изготовлением барок для дальнейшего плаванья, мы осмотрели славные в древности Эльфантину и Филоэ.
Эльфантина вся состоит из обломков памятников египетских, римских и арабских; в ней нет ничего, почему бы можно создать воображением целое, какой-нибудь отдельный портик или даже колонну: там кусок сфинкса, там нога огромного размера, там барельеф; и все перемешено с надгробными памятниками нового кладбища, и может быть рука Мемнона-Ра подпирает чалму на могиле правоверного!.. Превратности всего свойственней востоку. Окрестная природа соответствует этим развалинам. Горы изрыты, разметаны, разрушены, но напрасно думают, что течение Нила, прорвавшегося через пороги, изуродовало горы; ложе его было приготовлено прежде, другим переворотом.
Мы вернулись в Ассуан. Ассуан прежняя Сиэна, знаменитая своими каменоломнями. Древние здесь полагали тропики; говорили даже, что тут находился глубокий колодец, на дне которого во время равноденствия отражался солнечный луч. Но этого колодца нет и следов, и напрасно силятся отыскать его именно здесь. Трудно вообразить, чтобы греки и римляне (и даже египтяне) могли так ошибаться в означении линии тропиков; скорее сам город Сиэну должно отнести несколько дальше. Великолепные развалины около деревни Келябши, именно под тропиками, оправдывают подобное предположение, тем более, что знаменитая сиэнская каменоломня все-таки придется недалеко отсюда, только с другой стороны.
От Ассуана надо объезжать пороги сухопутно; расстояние невелико: около полутора часа пути; развалины, одни развалины и тут! Барки еще не были готовы и верблюды не пришли. Мы воспользовались временем и отправились на остров Филоэ.
Филоэ очень хорош. Это небольшой островок, на котором прекрасно сохранился древний храм, посвященный Изиде. Портик, еще как видно не оконченный и целые галереи колонн! Мы опишем его на возвратном пути, когда займемся исключительно описанием древностей. Колонны, храмы, пилястры так и сквозили на прозрачном небе; Нил тут тише и покойнее; природа роскошнее, чем где-либо до сих пор; на противоположной стороне островок Битче; на нем также развалины. Это место избрано для действия в «Тысяче и одной ночи»; действительно, тут есть, где разыграться фантазии. Мы провели ночь на бивуаках, но на другой день, силой угроз, подвинули все власти к деятельности необычайной; часам к 8 утра все было готово и при легком попутном ветре, мы двинулись вперед.
Портрет Сева (Солиман-паши), рис. Тим, рез. Д.
Глава VII. Нубия вдоль Нила
Нубия, – страна людей «диких, сильных, вооруженных огромными щитами и мечами», – говорили древние. Теперь такой Нубии здесь не ищите. От древней ее известности остались только нагота и черный цвет кожи народа. Нубийцы слабы, немощны и довольно тихи. Правда, они вооружены еще маленькими копьецами, иногда даже напитанными растительным ядом; но Мегемет-Али очень поусмирил их и только весьма немногие деревни ускользнули от общего налога, скрывшись в диких и недоступных для солдат горах.
Горы здесь ближе подходят к берегам. Двумя узкими лентами тянутся обработанные полосы земли по обоим берегам Нила, и недалеко за ассуанскими порогами песчаники опять сменяют граниты.
Ветер к вечеру становился тише и тише. Как хорош вечер! Солнце западало за Ливийские горы, которые покрылись каким-то золотистым паром; между тем, вершины противоположной, аравийской гряды уже темнели, хмурились; подошвы были бледного, побежалого цвета; на них рисовались яркой, живописной зеленью пальмы и кустарники акации, которые при дневном свете вообще невзрачны. Но вот солнце скрылось совсем, только алая полоса осталась по закате; на ней ливийские горы очерчивались резкими, ломаными линиями. Небо было чистого, высокого цвета сафира, ни облачка на нем; мне даже было досадно, зачем так пусто оно; но вот на востоке засветилась звезда, другая, и вдруг все небо заискрилось; настала ночь: все это совершилось быстро; тихо скользили наши четыре дагабии по гладким волнам Нила; паруса едва надувались легким северным ветром. Была тишина окрест; арабы сидели, поникнув головой, как будто ночь давила их к земле, наводила тоску больше чем день: это не то, что кочевые племена киргизов или монголов и даже негров, которые оценили бы вполне красоты подобной ночи, и несмыкаючи глаз провели бы ее под звездометным небом. Действительно, хороша была эта ночь; на земле все было таинственно, полу-темно, как будто земля говорила: мне так лучше, виднее небо.
От чего же и я, подобно арабу, грустно гляжу на ночь, анатомически исследую ее? Так ли я описывал подобные ночи, так ли я проводил их, так ли наслаждался ими? Я сознаю высокую художественность нерукотворного эффекта этой ночи; но что же молчит душа моя! Право не знаю. Вот на одной из барок кто-то замурлыкал русскую песню. Грустно! Я думаю здесь воздух сух; нельзя сказать чтоб было жарко, но легкие неохотно впивают этот воздух, даже после душного дня, не то что прохладу вечеров неаполитанских. Полно так ли? Положим, что так…. Все спит. На барках стухли и огни, и мы плывем тихо и незримо, как духи волшебных сказок. Не спится. Право досадно, что не спится. Горькая мысль так и теснит грудь: высказаться хочет. На что ее! Давай нам дела, фактов, говорит читатель, а не мечтаний… К делу, к делу. Терпение, мой добрый читатель. Завтра, завтра! Вот и луна взошла; время около полуночи, пора спать. Спите и вы, если можете спать спокойно. Сон добрая вещь.
