Читаем без скачивания Кружась в поисках смысла - Вячеслав Рыбаков

Заметно, насколько поспешно нанизаны один на другой все ругательные редакционные штампы. Ни тот, кто их пишет, ни тот, кто их затем читает, не воспринимает их осмысленно, информационно. Совершается некий социальный ритуал, причем, судя по обилию ритуальных движений (фашисты, американские супермены, подонки, лучшие умы человечества, социальная основа, Кафка, ложная многозначительность, отсутствие авторской позиции), совершается он безоговорочно и означает лишь одно: «Не высовывайся! Пшел вон!» Пытаться вычитать из него реальное отношение к достоинствам и недостаткам рукописи — тщетная работа. Но, с другой стороны, пытаться опротестовать такое клеймо — просто негде. Рецензия. Умойся и живи дальше. Твори.

После же публикации оказывается, что вещь неплоха. Всего лишь через четыре месяца после выхода в «Даугаве» она в родном моем городе принесла мне звание лауреата творческого смотра «Молодость. Мастерство. Современность», как бы предвосхитившее в миниатюре звание лауреата Госпремии РСФСР, полученное полугодом позже уже за фильм. Но — после публикации…

Примеры относятся, конечно, к периоду, когда литература была, как и многие другие сферы, лишь угодьем угодных. Но вот ситуации перестроечных времен. Повесть «Доверие» («Урал», 1989, № 1) была предложена в ленинградский «Детгиз» и отвергнута им. Насколько мне известно, инкриминировалось ей всего лишь то, что автор, вражина такая, не верит в перестройку и силу гласности.

Знакомая песня, правда? Подрывает ленинское учение о войнах справедливых и несправедливых…

Дело, видимо, в том, что гипертрофированное представление владеющих издательскими площадками чиновников о своей роли в мироздании оборачивается гипертрофированными, почти параноидальными страхами, усугубляемыми постоянной боязнью того, что любой промах будет раздут до размеров политической ошибки всяким, кто метит на «мое» место. Порой доходит до трагикомедий. Смешной маленький рассказ пожилого ленинградского фантаста, где в одном из эпизодов герой попадает в гарем роботов, «задробили» из опасения, что рассказ поссорит нашу Родину с мусульманским миром. Боевик моего друга, где симпатичного и мужественного «маленького» человека насильно заставляют голосовать за хоть какого-нибудь из кандидатов ничем не различающихся партий (страна не названа, и американских реалий нет), «завернули», поскольку он вышел бы в год президентских выборов в Америке и, по мнению издательства, Конгресс вкупе с новой администрацией, коллективно прочитав этот рассказ, усмотрели бы намек в свой адрес и очень бы на СССР обиделись…

Мы сами себя посадили на цепь. Нацеленное на воспитание людей стремление сделать каждое публикуемое слово «нашим», ставшее затем жестким администрированием, играет теперь злую шутку: вселяет в ответственных товарищей опасение, будто всякое публикуемое слово и воспринимается как исключительно «наше», то есть чуть ли не как ответственная точка зрения ЦК по данному вопросу (например, по вопросу гаремов у роботов…) Понятно, что в таких условиях даже честный редактор начинает нервничать при виде первой же нестандартно поставленной запятой. Он-то думает, что читатель истолкует ее как неявно происходящее изменение генеральной линии партии — а, поскольку изменения нет, партия ему за подобную провокацию всыплет по первое число (либо кто-нибудь из ближних постарается, чтобы всыпала).

А читатель, не имеющий подобных комплексов, истолковывает нестандартную запятую вполне здраво: как личный художественный поиск автора. Автора, а не редактора. Не редактора, черт возьми, а автора.

Или вообще не замечает в жизненной суматохе.

Но вот пример совсем свежий и потому свидетельствующий о совсем новых процессах.

Летом 1989 года в Ленинграде возникло небольшое издательство, изъявившее желание публиковать, в частности, и фантастику — то, что НФ приносит доход, сейчас, кажется, начинают понимать все. Оперативно был составлен и представлен пробный сборник рассказов, который практически полностью был отвергнут. В рецензии всем отвесили немало базарных по тону оплеух. На долю моей повести «Не успеть» («Нева», 1989, № 12) достался следующий абзац: «Повесть перенасыщена приметами сегодняшнего быта усиленными, утрированными до крайности (то, что в целом можно охарактеризовать как „густопсовый реализм“). При чтении возникает ощущение нечистоты авторского мышления (именно авторского, герой тут ни при чем, несмотря на то, что повествование ведется от первого лица). Кажется, что автора во время работы одолевала одна мысль: внушить читающему, что ничего не может быть хуже перестройки и вообще социализма. Непонятно, при чем тут фантастика и при чем тут литература вообще».

Строго говоря, за любой из вышеприведенных текстов надлежит подавать в суд одновременно и за клевету, и за оскорбление чести и достоинства. Но хитрость в том, что тексты эти являются внутриредакционными материалами. Формально ты о них знать не можешь и не должен, получая в лицо лишь конечный результат — отлуп без комментариев. Фактически их все равно все знают, хихикая передают друг другу — но как материал для обвинения они не годятся. Любая штатная вошь может навесить тебе подрасстрельную статью, и это необратимо, ты должен сделать вид, что ровно ничего не произошло; при случае же ее, возможно, вынут из архива редакции, «товарищ майор» подошьет ее к твоему персональному делу как мнение твоего же брата литератора и таким образом сам умоет руки — и от тридцатых годов ситуация отличается лишь тем, что «товарищ генерал» еще не приказал «товарищу майору» этим заняться.

Но что, пожалуй, настораживает больше всего — это то, что вновь создаваемые печатные органы, «дети перестройки», предпочитают ориентироваться на выкованный в семидесятые годы подход к НФ, предпочитают использовать не тех, кто авторитетен в литературе, а тех, кому безошибочно не нравится все сколько-нибудь стоящее. Такое чутье — находка для чиновника, мечтающего гнать и дальше серый вал. Если перестройка не фикция, расплата неминуема, эти «дети» будут терпеть убытки, им некого будет публиковать, на них будут показывать пальцами, как на дураков и подлецов. Но если перестройка лопнет, как мыльный пузырь, они будут править бал, публиковать, не зная конкуренции, горы хлама и получать за это горы денег, а мы окажемся на поверку наивными болванами и самоубийцами. И уж они сделают все, чтобы реализовать второй из этих вариантов будущего.

Кто же очернитель, в сотый раз спрашиваю я. Тот, кто говорит, что этот второй вариант, увы, вполне возможен, или тот, кто его готовит? Кто чернит грядущее — тот, кто тишком красит его черным, или тот, кто вслух напоминает о существовании черной краски в палитре и людей, эту краску обожающих?

Конечно, произвол издательств по отношению к НФ — это лишь мизерная часть, фасеточка, кирпичик тотального произвола абсолютно некомпетентных, но ушлых «слуг народа», на протяжении десятилетий делавших из народа быдло. Страна для них — лишь одна из ножек их служебного кресла. Будущее страны интересует их лишь в той степени, в какой оно может влиять на прочность этой ножки. Если страна истекает кровью уже настолько, что ножка начинает шататься, кресловладелец наконец-то ощущает некий дискомфорт, принимается, перенося центр тяжести подальше от опасного края, беспокойно ерзать седалищем по угретым подушкам и зовет любого, кто окажется рядом: эй, браток, пособи… сам уже готовя монтировку, чтобы шандарахнуть братка по черепу, как только положение нормализуется ведь браток подошел к креслу непозволительно близко…

Грош нам всем цена, если мы снова подставим спины под их кресла и черепа под их монтировки.

Конечно, произвол издательств по отношению к НФ — это лишь мизерная часть тотального произвола, целью которого было лишить нас самостоятельных рук, сердец, голов. Но этот произвол, тем не менее, исковеркал целый пласт литературы, причем пласт, для интеллигенции весьма существенный. Потому что фантазия, раскованный и зачастую не имеющий конкретной цели полет размышлений и ассоциаций, сохранение желания прикидывать и так, и эдак: а что будет, если? — все это является непременным атрибутом способности мыслить.

Мышление, вообще-то, спокон веку у нас было не в почете. Предпочитали решать проблемы не умом, а «всем миром», «кровь из носу», «а ну, навались, славяне!» Туда, где справились бы один стратег, два тактика да старший технолог, кидали миллион муравьев и муравьих в одинаковых ватниках — оно и вася. Что за беда, если половину из них перетопчут? Главное, среди них нет ни одного стратега. Потому что стратег — всегда потенциальный конкурент на кресло. Муравей же на кресло не посягнет никогда. Ему бы муравьят на ноги кое-как поставить.

Но — все. Уперлись. Во второй половине ХХ века докатился мир до того, что кровь из носу пускай сколько хочешь, а дело — ни с места. Без мыслей и земля не родит, и заводы гадят впустую, и наука превратилась в захолустный мужской клуб с отдельными кабинетами на втором этаже. Страна в наше время может иметь все — уголь, нефть, железо, ракеты, реакторы! и стремительно гнить, необратимо обращая в труху все эти богатства. Потому что нет малости — мыслей.