Он выпустил ее пальцы и начал чесаться, стараясь делать это как можно незаметнее.
— Но это и есть лучший в мире огонь, Лютик. — Она выпрямилась и расправила плечи, — потому что свечу зажигаем мы сами. Понимаешь? Это в нашей власти. Солнце — нет. Оно само по себе… Я остаюсь, Лютик.
Лютик представил себе, как поворачивается и сбегает вниз по лестнице солидного особняка, пробегает меж двумя бесполезными, чисто символическими кариатидами у входа и бежит дальше, по пустым улицам, один-одинешенек и звук его шагов отдается эхом в пустых переулках. А, курва, он все равно уже обречен!
Он глубоко вздохнул.
— Я… подожду, Эсси.
Она подняла на него глаза. Он вдруг осознал, до чего же она такая маленькая, ее макушка где-то на уровне его груди.
— Правда?
— Правда, куколка.
Она тоже вздохнула, прерывисто, со всхлипом, как ребенок.
— Мне так страшно, — тихо сказала она, и глаза ее наполнились слезами. Серый свет из окон, отраженный в них казался ярче, чем на самом деле.
— Ничего, девочка, — он обнял ее за плечи, — я с тобой. Я тебя не оставлю. Мы, богемная шваль, должны держаться вместе.
Под мышками чесалось.
* * *
Мастер Хольм бредил.
Мелкая красная сыпь на руках слилась сначала в крупные пятна, потом — во вздувшиеся синие полосы. Под неплотно сомкнутыми веками виднелась полоска белков.
— Эсси, — он приподнялся на подушке, но глаза так и не открыл, хотя Лютик видел, как заходили под веками глазные яблоки, словно бы он пытался оглядеть комнату.
— Да, дорогой.
Эсси отжала тряпку в тазу, где плавал серый подтаявший лед, и вновь положила ему на лоб.
— Я здесь.
— Я тебя зову-зову, — капризно сказал Хольм.
— Я тут, дорогой.
— А почему тебя не видно?
— Потому что… — она на момент запнулась, прикусила губу, — потому что темно.
— А… ну ладно. — Он успокоено пошевелился, вытянулся на постели. — Тебе… тебе понравилось платье? Ты его примерь, ладно?
— Хорошо, дорогой.
— И покажись мне. Дай на тебя поглядеть. Ты такая… такая красивая.
Эсси, которая держала его за руку, всхлипнула и другой рукой утерла нос.
— Зерриканский шелк. Его делают… так, чтобы… капли воды скатывались, словно… Он самый гладкий в мире, знаешь?
— Я мало знаю о зерриканском шелке, — сказала Эсси, и опять тихонько всхлипнула.
— В Нильфгаарде тоже делают шелк. Но он хуже. Они не умеют вытягивать длинную шелковую нить, понимаешь? Хорошая шелковая нить… она длиной в две тысячи локтей, вот что такое хорошая шелковая нить. И знаешь что? Нильгаардцы прожаривают коконы в печи, а потом варят. Чтобы выварить клейкую слизь, ну ведь кокон, он липкий, знаешь, я видел коконы. Кокон в кипятке разрушается, распадается на нити, и они берут эти нити. А зерриканцы, те нет… они хитрые, зерриканцы. Берут нить из самой сердцевины сырого кокона, вытягивают, пока там внутри сидит червячок, а это…
Курва, подумал мрачный Лютик, украдкой бросая взгляд на свои все еще белые и чистые запястья, никогда не задумывался, из какой пакости делается этот шелк.
— Я хотел тебе… самое красивое. Я понимаю, горлиника моя, я же понимаю… Я торгаш. Только и умею, что… о шелке. И о сукне. Сукно идет лучше шелка, честно говоря. Так вот, как раз у нас на севере делали прекрасное сукно. Не хуже Нильфгаардского. Пока Нильфгаард не спалил все сукновальни. Теперь мы завозим их сукно. Вот и все причины того, что две страны вцепились друг другу в глотки. Кто кому будет продавать сукно. На самом деле горлинка, на самом деле… политика — это сукно. А война — продолжение политики. Все просто. И никакого… этого вашего… патриотизма. Ты здесь?
— Да, мой хороший, — сказала Эсси и вытерла локтем нос, потому что держала Хольма за руку теперь уже обеими руками.
— А, ну хорошо. А то мне показалось. Темно, и ты ушла. Я же понимаю, ты… не любишь меня, верно ведь? Это все потому что ты… устала бродить по дорогам. Я же понимаю, как это тяжело, особенно для девушки. Для молодой женщины. Особенно осенним вечером… когда все, все идут домой, а тебе некуда идти… хочется, чтобы был дом. И очаг. И чтобы спать на чистом. Я думал, раз моя голубка захотела свить гнездо… какой же я счастливец, что она решила поселиться у меня… я боялся, что ты… знаешь, моряки врут, что на дальних островах живут такие птички… без лапок. Они никогда не опускаются на землю… даже на деревья. Выводят птенцов в небе. Любятся в небе. Кормятся в небе. Умирают в небе. Я назвал тебя горлинкой, но голуби, моя ненаглядная… они всегда возвращаются домой. Ты прекрасная райская птичка, ты, наверное, так бы и кружила в холодном небе, кружила… А я так хотел, чтобы тебе было хорошо. Это платье, оно как оперенье райской птицы, и… почему так темно? Эсси… Это твоя рука? Эсси…
Он вздохнул, вздрогнул и вытянулся.
Эсси плакала беззвучно, просто слезы текли и текли у нее по щекам.
— Никого нельзя обмануть, верно? — Лютик обнял ее за плечи, — особенно судьбу. Пойдем… покружим в небе.
— Но как же?
— Мелитэлле позаботится о нем. Она милосердна. Она проведет его сквозь небесные врата. И ей плевать, что его оставили без погребения. К тому же сюда, скорее всего вот-вот заявится похоронная команда.
— Правда? — доверчиво спросила Эсси.
— Конечно, — Лютик чуть подтолкнул ее к двери. Похоронная команда приходит с крюками и факелами, но этого он ей не стал говорить.
— Лютня! — Эсси всплеснула руками. — Моя лютня.
Да и хрен с ней, — чуть не сказал Лютик, но сдержался.
— Только быстрее. Бери лютню и пойдем.
Под кариатидами лежало что-то… кучка тряпья. Дальше — еще одна. Эсси вздрогнула и схватила его за руку.
— Не смотри, — Лютик обошел мертвую крысу, раскинувшую лапки на брусчатке, — сейчас выйдем отсюда, станет легче.
— Чем это пахнет? — Эсси зажмурилась и вцепилась ему в руку, точно перепуганный ребенок.
— Наверное, где-то пожар, — Лютик не мог закрыть глаза и отчаянно сожалел об этом.
— Это не запах дерева.
— Мало ли что там горит.
Густой черный дым стелился над кварталом кожевенников, и еще дальше — над рыбацкой слободкой. Небо висело над городом тяжелое, серое и скользкое, точно рыбья чешуя.
Эсси держалась за его руку, глаза у нее были по-прежнему прикрыты, так, чтобы чуть-чуть видеть сквозь ресницы: обычно пушистые, они сейчас были мокрые и торчали, точно иголочки.
Они шли мимо домов, двери которых были нараспашку и мимо домов, чьи окна были наглухо закрыты. Мимо домов, где раздавался женский плач, и мимо домов, где, точно гнилая вода, стояло глухое молчание.
— Город все-таки паршивое место, — Эсси держала его за руку и он никак не мог почесаться, а зудело уже совсем нестерпимо, и вроде уже не просто зудело, а жгло, — не выношу… вот этот запах, эти сточные канавы, эти… эти кучи отбросов. Наверное… ты прав, Лютик, город — не для таких, как мы. Как бы я хотела оказаться сейчас в лесу. Знаешь, в таком, в настоящем лесу, сосновом, светлом. И чтобы мох и такие желтенькие цветочки… как они называются? Нарциссы… Или это не нарциссы? Зеленое и желтое. И солнечный свет, чтобы падал сквозь ветки. Лучи стоят меж стволов сосен, точно золотые колонны. И пахнет… соснами и разогретой травой и мхом, и…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
