— Точно, — стукнул себя по лбу отчим и метнулся в сторону суда, потянув за собой мать.
— Метрики мои возьмите! — крикнул я, протягивая матери своё свидетельство о рождении.
Через месяц решением суда об усыновлении Дряхлов Евгений Витальевич превратился в Семёнова Евгения Семёновича. О смене фамилии и отчества я попросил суд лично, так как по закону изменение фамилии и отчества ребёнка, достигшего десяти лет, может быть произведено только с его согласия.
* * *
— Евгений Семёныч, а ты в курсе, что являешься потомком первого гражданского жителя города Владивостока, — спросил я за семейным обедом, посвящённому моему усыновлению, когда мать, быстро перекусив, убежала.
Это, конечно, не был по настоящему «торжественный обед», как назвал его я, а просто мы, после суда устали, проголодались и решили зайти в ближайшую к суду «столовку». Мама, всё равно, потом шла на работу, а Семёныч всё ещё находился на «больничном» с переломом руки — что-то у него плохо срастались кости — и поэтому ехал домой. Я же ехал на «Семёновскую дом номер один», где был официально прописан уже целый месяц. Я прикидывал-прикидывал и понял, что квартира на Семёновской мне нравится больше. И вот почему…
— Не в курсе, а с чего ты это взял? — ответил мне мой новоиспечённый отец.
— Документы я нашёл: первого гражданина Владивостока — Якова Лазаревича Семёнова, его сына наследника — твоего деда и внука — твоего отца. Как тебе такая новость?
Отец пожевал губами и скривился.
— Теперь понятно, почему этот дом под номером «один» на Семёновской был собственностью деда.
— На этом месте когда-то была небольшая бухта, впадала речушка и болотина. Земли выделили Семёнову под покос. В бухте, названной Семёновским ковшом, твой предок построил причал, а чуть позже — крытый базар для торговли с китайцами. Проложил просеку до военного поста, которая потом стала улицей Семёновской.
— Видел я про него стенд в музее Арсеньева. Но никак не думал, что он мой предок. Точно знаешь?
— Говорю же, документы нашёл. Яков Лазаревич был очень аккуратным купцом. Вплоть до его смерти в тринадцатом году вёл ежедневные доходно-расходные записи и комментарии о значимых событиях.
— Я, что, еврей, получается? Из купцов? Отец писал — «из рабочих».
— Отец твой из рабочих — да, а дед купцом был, пока в тридцать девятом не сгинул в казематах ЧК. Репрессировали его и имущество отобрали. Дом был огромный на Светланской сорок шесть, прииски золотые на острове Аскольде и по бухтам, верфь…
Богатое наследство ему досталось, хотя у первопроходца много детей было, но все они после смерти отца, отказались от своей доли в пользу твоего деда. Есть официальные заверенные нотариусом бумаги.
— Да, сейчас-то, что нам проку с того наследства. Эти бы квартиры не отобрали! Хе-хе-хе… Семья-то у нас маленькая, а совместная жилплощадь огромная. Я и так с трудом сохранял две комнаты. Хотели оттяпать, подселив семейку из трёх человек. Еле отбился.
— Надо Сашку снова прописать на Космонавтов. Скажи, пусть мать сходит в паспортный стол. Поговорит с паспортисткой. Пусть даст ей что-нибудь… Скажет на БАМе сын…
— Не пропишут они так. Вдруг, не дай Бог, нет его уже. А она пропишет. Или посадили… Что он не пишет? Из тюрьмы бы сразу написал. А так… Всякое в жизни бывает. Мало ли…
Я вздохнул. Прав Семёныч. Всё, что угодно с Сашкой могло случится.
— Так, где ты документы нашёл? — вспомнил он главную тему нашего разговора. — Я там всё, вроде, облазил в своё время. Нет там укромных мест.
— Есть, Семёныч. Нашёл я там ещё целых две комнаты за стенкой зала.
— Шутишь? — неуверенно улыбнулся отец, хотя уже знал, что шучу я совсем по-другому.
— Не, не шучу. В них мебель под чехлами, рояль и подвал, а в подвале архив с документами в ящиках выдвижных.
— Какой подвал? Это же второй этаж?
— Ну, не подвал, а спуск в другую комнату на первом этаже. Но подвал там тоже есть. На первом этаже.
— И что там, в подвале?
Я вздохнул. Хотел сказать: «Золото-бриллианты», но пожалел старика.
— Тоже документы. Крючкотвор был твой предок, Евгений Семёныч. Яков Лазаревич, одним словом.
— Значит я, всё-таки, еврей, — сказал и почесал голову приёмный отец.
— Не говори никому, — хмыкнул я.
— Почему?
— Чтобы не завидовали, — я хохотнул.
— А как же отец рабочим стал? Хотя… Куда денешься.
— Отец у тебя идейным был. И вовсе не рабочим, а инженером на Дальзаводе. Всё за справедливость, равенство, братство в газету статьи писал. Да-а-а… В Тридцать восьмом его репрессировали по делу о троцкистском заговоре вместе с уже отсидевшими и вышедшими инженерами завода. Во Владивостоке в июне 1938 г. во время партийного пленума в одну ночь арестовали 40 членов приморского партийно-хозяйственного актива, в том числе секретарей обкома ВКП (б). А в пятьдесят седьмом его, как и других, реабилитировали. Как-то так…
Отец грустно смотрел на стакан с остатками ягод от компота и некоторое время о чём-то думал, а потом поднял глаза.
— А братьев за что? Там документов нет?
Я пожал плечами и сожалеюще развёл руки.
— Об этом история умалчивает.
— Да-а-а… Дела-а-а…
Семёныч не поехал на Тихую, а поехал со мной на Семёновскую, где я ему и показал все три тайные комнаты и подвал. А после этого мы с ним долго сидели в кафе-кондитерской, что располагался сразу под нашей квартирой на первом этаже здания и больше молчали, чем говорили. Подумать Семёнычу было над чем. Я-то уже месяц, как думал, а ему только сейчас пустым мешком по голове прилетело.
— Умно придумано, — наконец сказал Евгений Семёнович. — Второй этаж… И не подумаешь, что может быть люк на первый этаж в глухую комнату. И подвал… Что сейчас с этим делать? Если найдут?
— Обязательно найдут. Что тут искать? Заходи и смотри.
— Не факт, не факт… Ты не оставлял люк открытым?
Я покрутил головой.
— Они тоже могут не подумать про люк на первый этаж.
Мы специально решили не говорить о подвале в квартире, подразумевая наличие прослушивающих устройств. Ели уж товарищи в серых костюмах интересовались мной, то при моём переезде наверняка перенесли и аппаратуру. Хотя… Может я о себе много «мню»? Может и не нужен я никому?
Никто меня после нашего разговора с секретарями райкома не беспокоил. Уже стоял март, а о выступлении в филармонии на День Победы никто не заикался. Ко мне приезжали музыканты: Андрей, Лера, и Григорий, мы потихоньку репетировали военные и патриотические песни. Заодно повторяли прошлый развлекательный и детский репертуар.
Звукоизолировать квартиру не пришлось. Я специально покачал' её стоваттными колонками — заодно проверив их на максимальной нагрузке — и убедился, что это не дом, а крепость. Даже пол, как я убедился, был сложен из сорока сантиметровых стволов лиственницы, оббит дранкой и оштукатурен снизу. Сверху на него были уложены доски, а на них дубовый паркет. Ну и кирпичные стены толщиной в метр. Какая тут ещё нужна звукоизоляция. Ни я соседей сверху не слышал ни они меня. Как я узнал, когда ходил знакомиться.
— Оно-то, да, но что-то же делать со всем тем имуществом надо? — спросил я.
— Да, пусть лежит, как лежало. Нам от всего этого не холодно, не жарко. Тебе оно надо?
Я покрутил головой.
— Нам денег на прожитьё хватает даже без твоих футболок, «примочек» и усилителей с колонками.
Я удивлённо вскинул брови.
— Хотя с ними, конечно… Вон, телевизоры купили…
Глава 8
— Я не потому удивился. Почему, они — мои усилители и примочки? Наши, Евгений Семёныч. Ты сейчас в производство вовлечён, как бы, не на восемьдесят процентов. Я только паяю, да собираю, а ты всё остальное: корпуса, радиаторы, ручки. Не заловят тебя, кстати, на заводе с радиаторами и ручками из нержавейки? Доказывай потом, что ты на завод лом алюминия носил…
— Да, не должны. Но лучше свой токарный станок заиметь, конечно.
