Читаем без скачивания Рождение огня - Сьюзен Коллинз

— Мы знаем, что ничто не сможет возместить вашу потерю, но в знак нашей признательности мы отдаём семьям трибутов Одиннадцатого округа одно наше месячное жалование, которое они будут получать раз в год до тех пор, пока мы живы.

Толпа замирает. Слышны только приглушённые ахи и перешёптывания. Того, что сейчас сделал Питер, не случалось за всю историю Панема. Я даже не знаю, законно ли это. По-моему, он тоже не знает, поэтому никого и не спрашивал, на случай, если это всё-таки запрещено. А семьи погибших только и могут, что молчать, потрясённо уставившись на нас. С гибелью Цепа и Руты их прежней жизни пришёл конец, а теперь этот дар вновь означает перемены для них. Одного месячного жалования победителя вполне хватит целой семье на год. Пока мы живы, они не будут голодать.

Я смотрю на Пита, и он отвечает мне грустной улыбкой. Так и слышу голос Хеймитча: «С тобой могло бы приключиться и кое-что похуже». Сейчас, в этот момент, я даже не могу себе представить, чтобы со мной в жизни случилось что-нибудь лучше, чем Питер. Его дар... это великолепно! И тогда я поднимаюсь на цыпочки и целую его от всей души.

Мэр выходит вперёд и вручает каждому из нас по памятному знаку. Он представляет собой пластину таких чудовищных размеров, что я вынуждена положить на пол букет, чтобы удержать в руках мэров презент.

Церемония почти подходит к концу, когда я вдруг замечаю, что одна из сестёр Руты не сводит с меня глаз. Ей должно быть около девяти, и она — вылитая Рута, даже руки держит, как она. Несмотря на отличные новости относительно жалования, вид у неё несчастный. Даже больше того: она смотрит на меня с укоризной, как будто я сделала что-то постыдное. Неужели она винит меня в том, что я не смогла спасти Руту?

«Нет. Потому что я так и не выразила ей своей благодарности».

Меня охватывает невыносимый стыд. Девочка права. Какой позор, стою здесь, как будто я ни при чём, взвалила всё на Пита! Если бы выиграла Рута, она бы оплакала мою смерть, она бы спела песню в мою честь! Я вспомнила, как покрыла на арене её тело цветами, чтобы дать всем понять — её гибель оставила глубокий след в моём сердце. Но этот жест не будет иметь ни малейшего значения, если сейчас я промолчу.

— Подождите! — Я ступаю вперёд, прижав к груди памятный знак. Время для моей речи давно уже пришло и прошло, но я не могу уйти вот так, ничего не сказав. Я должна! Даже если бы я отдала всё своё жалование семьям Руты и Цепа, это не сняло бы с меня вины за сегодняшнее молчание. — Пожалуйста, подождите.

Я теряюсь, не зная, с чего начать, но как только открываю рот, слова свободно льются сами собой. Как будто я долго обдумывала их, как будто в`ыносила их в своём сердце.

— Мне бы хотелось выразить свою благодарность трибутам Одиннадцатого дистрикта. — Я обращаюсь к женщинам из семьи Цепа. — Я разговаривала с Цепом только один раз. Этого короткого разговора ему хватило, чтобы сохранить мне жизнь. Я его не знала, но уважала. За его силу. За то, что он всегда играл на своих собственных условиях, не подчиняясь никому. Профи с самого начала звали его к себе, но он отказался. Честь и хвала ему за это.

И вот впервые за всё время старая сгорбленная женщина — наверно, бабушка Цепа — поднимает голову и на её губах появляется что-то отдалённо напоминающее улыбку.

Толпа затаивает дыхание. Я даже удивляюсь, как ей это удаётся — на площади слышно как муха пролетит.

Обращаюсь к семье Руты.

— А вот Руту, мне кажется, я успела узнать очень хорошо. Она всегда будет со мной. Когда я вижу что-то красивое, то вспоминаю её. Я слышу её в песнях соек-пересмешниц, прячущихся в кронах деревьев. Я вижу её в жёлтых цветах, растущих на Луговине поблизости от моего дома. Но чаще всего я вижу её в моей сестре Прим. — Мой голос едва не срывается, но я уже почти заканчиваю. — Спасибо вам за ваших детей. — А теперь я обращаюсь ко всем людям на площади: — И спасибо вам за хлеб.

И вот я стою, чувствуя себя совершенно разбитой и такой маленькой под взглядами многих тысяч глаз. Молчание длится долго. Потом кто-то в середине толпы насвистывает простую мелодию Руты, ту самую, которую подхватывали сойки и которая означала конец рабочего дня в садах. На арене она служила нам знаком «всё в порядке». Я успеваю увидеть человека, насвистевшего мелодию — это измождённый старик, одетый в вылинявшую красную рубаху и комбинезон. Мы смотрим друг другу в глаза.

То, что происходит после — не случайно. Слишком хорошо исполнено, чтобы быть случайным. Толпа действует как единый организм. Каждый человек прижимает к губам три средних пальца левой руки и затем протягивает её ко мне. Это наш знак, из Дистрикта 12, этим жестом я попрощалась с Рутой на арене.

Не будь разговора с президентом Сноу, этот знак тронул бы меня до слёз. Но я как будто наяву слышу его приказ успокоить людей в дистриктах, и моя душа уходит в пятки. Что подумает президент вот об этом общем салюте девушке, осмелившейся перечить Капитолию?

Только тут до меня доходит, что я натворила. Это было неумышленно, я всего лишь хотела выразить свою признательность. А вышло так, что я спровоцировала кое-что чрезвычайно опасное: акт неповиновения со стороны жителей Дистрикта 11. То есть как раз то, чего ни за что не должна допускать и что мне было приказано всеми силами сглаживать!

Надо бы сказать что-то такое-этакое, обратить происшествие в проходящий эпизод, смазать как-то, что ли... Но я слышу едва заметный щелчок в моём микрофоне — его отключили. Дальше слово берёт мэр, и вскоре нас с Питом одаривают последними аплодисментами. Питер ведёт меня обратно, ко входу в Дом правосудия, не подозревая, что что-то пошло наперекосяк.

Я чувствую себя нехорошо и на мгновение приостанавливаюсь. В глазах пляшут ослепительные солнечные блики.

— С тобой всё в порядке? — озабоченно спрашивает Пит.

— Что-то мне как-то не по себе. Солнце было слишком яркое. — Тут мне на глаза попадается его букет. — Ой, я забыла свои цветы, — бормочу я.

— Я пойду заберу их, — предлагает Пит.

— Нет, я сама.

Если бы я не остановилась, если бы не вспомнила про свои цветы, мы бы благополучно вошли в Дом и никогда бы не узнали о том, что случилось. Теперь же, из глубины тенистой веранды, мы видим, как пара миротворцев втаскивает старика, насвистевшего Рутину мелодию, наверх по ступеням, толкают его так, что он падает на колени, и на глазах у всей толпы всаживают ему в голову пулю.

5.

Едва лишь старик ткнулся лицом в землю, как подоспевшие миротворцы в белых униформах встают стеной между ним и нами, закрывая нам обзор. У некоторых солдат автоматы, они держат их вниз стволом, пока оттесняют нас ко входу в Дом правосудия.

— Мы уходим, уходим! — твердит Пит, загораживая меня от наседающих миротворцев. — Всё в порядке! Пошли, Кэтнисс!

Он обнимает меня за плечи и ведёт в здание. Миротворцы следуют за нами по пятам. Как только мы ступаем внутрь, дверь за нашими спинами с треском захлопывается. Слышно, как стражи порядка грохочут сапожищами, направляясь обратно в толпу.

Хеймитч, Эффи, Порция и Цинна ждут под большим телеэкраном, смонтированным на стене. Их лица полны недоумения и тревоги. На экране — ничего, только мельтешение «снега».

— Что случилось? — подлетает к нам Эффи. — Мы-потеряли-изображение-сразу-же- после-прекрасной-речи-Кэтнисс-а-Хеймитч-сказал-мол-ему-послышались-выстрелы-а-я-сказала-что-за-нелепость-но-кто-его-знает... Они же здесь все сумасшедшие!

— Успокойся, Эффи, ничего не случилось. У старого грузовика выстрелила выхлопная труба, — ровным голосом говорит Питер.

И вдруг ещё два выстрела. Дверь лишь едва приглушает звуки. Кто на этот раз? Бабушка Цепа? Младшая сестрёнка Руты?

— Эй вы, двое. За мной! — Хеймитч поворачивается и устремляется вон, мы с Питом — за ним. Больше никто не трогается с места. Миротворцы, окружившие Дом правосудия, не удостаивают нас больше вниманием — раз уж мы благополучно загнаны в стойло.

Мы поднимаемся по величественной мраморной лестнице с изогнутыми ступенями. На самом верху тянется длинный коридор с потёртым ковром на полу. Двойные двери первой комнаты раскрыты настежь, будто приглашая нас внутрь. Потолок комнаты очень высок, по-моему, до него метров шесть. Он украшен карнизами с лепкой в виде цветов и фруктов, и изо всех углов на нас пялятся жирные розовые младенцы с крылышками. Вазы с цветами источают одуряющий запах, от которого слезятся глаза. Наши вечерние туалеты висят на вешалках вдоль стены. Эта комната предназначена специально для нас, но мы задерживаемся здесь только на пару секунд, чтобы бросить наши презенты. Хеймитч срывает с нас микрофоны, засовывает их под диванные подушки и жестом увлекает нас за собой.

Насколько мне известно, Хеймитч был здесь только один раз, когда он сам совершал Тур Победы, и было это десятки лет назад. Должно быть, у него замечательная память либо невероятно чуткие инстинкты — так уверенно он ведёт нас через путаницу винтовых лестниц и всё более тесных коридоров. Иногда ему приходится останавливаться и вышибать дверь, по жалобному скрипу петель которой ясно, что в последний раз её открывали очень давно.