– Волки позорные!
Партисипанты стали братвой, а я, видимо, опущенной. Правила зоны соблюдались не строго, опущенность моя заключалась в том, что я должна была их кормить и вообще всячески обихаживать. За малейший протест они меня били.
Полицаи, видя, что начинается конфликт, тут же уползали в палатку, держали нейтралитет. Пока режиссеры да операторы прибегут, я уже получу изрядно. И все это снимали камеры слежения, установленные то тут, то там на верхушках деревьев в зоне недосягаемости. Не знаю, отправлял ли Бартош эти видеоматериалы в Москву или сам любовался, но сердце у него прихватило и отправили его с сердечным приступом в местный госпиталь Корунда-сити. Полежал там под капельницами и понял, что совсем помрет, если меня с острова не изъять. Но изъять надо было как-то официально, чтобы и волки сыты, и овцы целы. Овцы не я, конечно, а уже отснятый материал. Потому как если он не предоставит в Москве блистательную версию Супергероя, ему полный шандец, лучше из корундского госпиталя даже не выходить, а тихо и спокойно лежать под капельницами. Столько Папиковых денег ухнул, а Папик денежкам счет любит, не дай бог у него в должниках оказаться, долго по земле не проходишь.
Вот Бартош и родил идею, чтобы подлая Пепита показалась во всей своей подлости и несостоятельности и со слезами попросилась домой. Главное, эту гадину с острова выкинуть, а там уж разберемся как-нибудь. Как сказал Эйзенштейн? «Кино – это монтаж». А уж телевидение… Хе-хе-хе. Слепим, там подрежем, тут урежем, музычку подложим – даже весело будет. И очень завлекательно. А Пепита эта и не Пепита вовсе, а сраная Светка Хохрякова, официантка из сраного Ежовска. Тьфу на нее, заразу, столько мук и нервов.
Я думаю, Ленька именно так думал, когда в него капельницы впивались. Я их, телевизионщиков, хорошо изучила, пока в Академии парилась. Люди они специфические. В общем, даже и не совсем люди. Они мир по-своему воспринимают – деньги, власть, рейтинг. И главное – из обоймы не вылететь. Обойма – это такие местечки, где обитают люди, у которых все это есть – деньги, власть, связи и прочая фигня, – перечислять долго. Поэтому Бартош и направил ко мне Славца с предложением раскаяться. Жизнь моя на острове такая дикая и вымороченная была, что вроде бы и для меня это выход. Попросить прощения. Что, я этого не проходила? Проходила. У каких только уродов прощения не просила с большой даже легкостью. Да в той же Академии. Там я не очень ко двору пришлась. Взяли-то меня, чтобы было кого выгонять. Да чего-то там не срослось. Девки-то все гламурные – длинноногие, сисястые да худые, чистый Голливуд, но одну от другой не отличишь, не запоминаются. Одна я помпушка, стриженая да еще с зелеными волосами. Песни-то у меня были одна хуже другой, они там со мной не заморачивались. Творцы. Но народ стал за меня голосовать как подорванный. Видно, все со смеху помирали, глядя, как ежовская официанточка выеживается, певицу из себя корчит. Я только этим могу объяснить любовь зрителей к своей особе, и не потому что у меня самооценка низкая (хотя и не заоблачная, конечно). Просто честно не понимаю, как могла нравиться моя песня:
Завтра, завтра выходной,Проведи его со мной,Приходи ко мне домой,Будет ой-ой-ой.
Мне когда ее предложили, я дар речи потеряла. Стою, молчу и глазами хлопаю. А музыкальный продюсер, известный композитор и исполнитель своих песен Косой Бобби (это мы его так называли втихую, потому как, правда, он косоват был; а так его звали Борис Николаевич Кучер), как забьется в истерике:
– Дрянь, дрянь! Да как ты смеешь! Мои песни вся страна поет, а она морду воротит! Дрянь!
А я слова не сказала, честно, но это мало кого волновало. Тут все подключились, и директриса наша сволочная, у которой вообще, между прочим, слуха не было, она ни одной ноты отличить не могла. «Танька, неси обед!» Это ее кликуха. Во-первых, потому что она всех достала предложениями, чтобы кто-нибудь из девочек спел из «Карнавальной ночи»: «Ах, Таня, Таня, Танечка, неси скорей обед», а во-вторых, – строила из себя перед камерами такую добренькую-добренькую, заботливенькую-заботливенькую. Все время спрашивала нас: «Вы не голодные? Вы обедали? Может, вам принести чего-нибудь?» Когда она надоела нам, мы нарочно орали:
– Принесите, Татьяна Викентьевна, принесите!
– Чего вам, детки? – ласково спрашивала она, злобно глядя на нас.
– Холодца! Винегрета! Борща!
Ну каждый выламывался как мог. Ни разу она нам, конечно, ничего не принесла. А на фиг? Это все аккуратно вырезалось при монтаже и выбрасывалось. И оставалась одна добренькая мамочка Таня, которая с ума сходила от беспокойства за своих деток. В конце концов, она себя и велела так называть – мама Таня. Ну мы и называли, а когда никто не видит – «Танька, неси обед».
Так вот, сначала Косой Бобби на меня накинулся, потом мамка Танька стала причитать:
– Как же тебе не стыдно, деточка! Борис так старается, всю душу вкладывает в песни, которые вам пишет! Как можно быть такой неблагодарной!
И стали заводиться друг от друга. Я-то как молчала, так и продолжала молчать. А у них такой психоз пошел! Целый час орали. Танька даже про доброту забыла. Как только меня не обзывала! Я девушка ежовская, меня руганью удивить трудно, но даже я прибалдела от ее словосочетаний. Видать, дела у них не здорово шли, рейтинги низковатые, и начальство недовольно было руководителями Академии. Вот их и прорвало. Вдвоем им орать надоело, они стали всех участников подключать:
– Ребята! Света оскорбила Бориса Николаевича! Она ему такое наговорила! Я передать не могу. Ой, плохо с сердцем, дайте капель!
Какое там сердце. По мне, так у нее вообще этот орган отсутствует. Поэтому ей капли и не помогли, они же сердечные. Пришлось «скорую» вызывать. Врачи с ней уже разбирались без нас, при закрытых дверях, но что-то подозрительно быстро уехали. Однако дело было сделано, эффекта нужного добились. Светка Хохрякова чуть маму Таню не угробила. Позор, позор, гадина! Все академисты «Таньку, неси обед» сразу залюбили, один Калганов в общей сваре участия не принимал, сидел себе за компьютером, мышкой пощелкивал. Другие же как умом двинулись.
«Выгнать ее из Академии, тварь неблагодарную!» И давай голосовать. Все свои ручонки вверх вытянули, а Калганову плевать – даже глаз от монитора не оторвал. Все: «Ильдар, Ильдар! Ты что – против?» Он их ответом не удостоил и даже зевнул. Тут все как-то сникли, ручонки поопустили и топчутся в недоумении, не поймут, в чем закавыка. Может, эту придурочную Светку Хохрякову трогать нельзя? Может, расклад какой, им неизвестный? Мама Таня тоже стонать перестала: видит, сюжетец с выгоном не проскакивает, и тоже поднапряглась, глазками, пережившими не одну пластику, туда-сюда зыркает. Но женщина боевая, все огни и воды на телевидении прошла, быстро новый сюжетец в башке ее высветился, и давай она его продвигать.
