– Что? – не понял Крупенников.
– Есть списки у зампотыла о получении оружия. И номера там тоже имеются.
Виталий хмыкнул:
– Списки… А ты хоть списки личного состава видел?
– Видел. Но отработать надо любую версию. Я не думаю, что они там каждую такую мелочь учли. Необходимо во фронте поднять все документы по батальону за последние два месяца. Вплоть до получения продовольствия. В конце концов, должны сохраниться личные дела осужденных, попавших к нам в батальон незадолго до выступления. И сохраниться не у нас, а в трибуналах. Если все проверить, глядишь, чего и поймем… может быть.
– Граждане майоры, кони скачут, – встал, отряхивая колени, Иванов, так что спросить, где это «там» и кто это «они», Крупенников не успел.
По перепаханному взрывами полю, мимо двух майоров и одного бывшего старлея лошади тащили батарею семидесятишестимиллиметровых орудий.
– А ну, стой! Стой, кому говорят! – Харченко выпрямился во весь свой невысокий рост, несколькими быстрыми ударами отряхнул испачканные землей колени. Колонна остановилась.
– Майор Харченко, кто такие?
– Капитан Помогайло, – козырнул старший из артиллеристов. – К штрафникам направлен в помощь. Далеко до них?
– Считайте, что уже доехали, капитан, – ответил за особиста комбат. – Я командир отдельного штрафного батальона майор Крупенников.
– Во, бог войны пожаловал! – засмеялся Харченко. – Ну, фрицев-то мы вам оставили, не боись…
Крупенников поразился, настолько быстро и незаметно особист вдруг превратился из ищейки, старательно обнюхивавшей каждый сантиметр земли, в добродушного увальня-толстячка.
– Батальон метрах в ста пятидесяти отсюда, во-он там, – показал направление Виталий. – Начальник штаба, капитан Лаптев, вам все покажет. Устраивайтесь пока.
– Есть устраиваться! – лихо козырнул артиллерист.
– Только побыстрее, не ровен час, фрицы в атаку пойдут.
– Без нас не начнут, товарищ майор, не переживайте! – улыбнулся капитан. Но солдат своих подстегнул.
– Да и нам бы следует поторопиться, товарищ майор, – сказал комбат особисту, когда батарея снова затопала к позициям батальона.
– Следует, – согласился Харченко, однако же вновь припал к земле. Наконец поиски его увенчались успехом. – Ага, есть, – особист подобрал с земли горсть свежих гильз от ППШ. – Отдам ребятам на экспертизу.
Виталий лишь пожал плечами. В криминалистике он понимал чуть больше, чем ничего. Поэтому развернулся и зашагал на восток, оставляя за спиной батальон.
Харченко и Иванов догнали его быстро. Больше особых находок не было, обычное военное железо – гильзы, осколки и один пустой диск от ручного пулемета Дегтярева.
– Как думаете, граждане майоры, может быть, это немцы свое новое оружие применили? Экспериментальное какое-нибудь. Немцы, они же такие, и газы придумали, и танки.
– Танки, Иванов, англичане придумали. А немцы придумали огнемет.
– Все одно, поганая нация, – упрямо набычился тот. – Ничего от них хорошего не дождешься. Или танк, или огнемет. А сейчас вот какие-нибудь хе-лучи.
– Лучи? Какие лучи? – едва заметно прищурился Харченко.
– Ой, ну да, не хе-лучи, а икс-лучи. У нас в полку один парень был, так он до войны на физика учился. Рассказывал, что немцы придумали какое-то излучение, не видно его, не слышно и запаха нет, а человек все одно помирает. Убили нашего физика, правда, обычной пулей, но…
– Иванов, тебе рентген делали когда-нибудь?
– Ага. В прошлом году. Мне под Орлом ногу сломало, как подкинуло взрывом, так штаны в клочья, на самом ни царапины, а ногу сломало.
– Так вот, твои хе-лучи и есть тот самый рентген. И открыл его действительно немец по фамилии Рентген. В честь него и назвали. Если долго человека им облучать, тот и впрямь может умереть. Но не моментально.
– Вот я ж и говорю, поганая нация. Небось какой-нибудь усилитель выдумали – и пожалуйста.
– Версия, конечно, интересная, – вполне серьезно сказал молчавший до того Харченко. – Но некоторые детали в нее не укладываются.
– Это какие, например? – поинтересовался Иванов.
– Многие знания увеличивают скорби и сокращают продолжительность жизни, – многозначительно ответил особист.
Штрафник немедленно заткнулся, уловив намек. Несколько минут прошли в молчании, как вдруг бывший старший лейтенант диким голосом заорал: «Ложись!!!» и рыбкой прыгнул в ближайшую воронку. Не размышляя, оба майора бросились следом. Иванов обладал совершенно невероятным чутьем: он слышал подлетающую мину или снаряд за несколько секунд до того, как их услышат другие. За это его хотели забрать и звукометристом в артиллерийскую разведку, и в радисты, но он каждый раз упирался руками и ногами, не желая покидать родную часть. Впрочем, об этом Харченко и Крупенников узнали гораздо позже, а сейчас прижимались к земле, пережидая короткий огневой налет немцев. Когда серия особенно близких разрывов щедро осыпала их землей, Харченко проворчал:
– Ну вот, все место происшествия попортили…
А Крупенников поднял голову, посмотрел на позиции батальона и хрипло выдохнул:
– Господи! Это что же там творится-то?!..
Интерлюдия
До войны капитан Помогайло был математиком. И даже окончил три курса знаменитого матфака ЛГУ. Когда самородок в лаптях приехал в Ленинград с его сфинксами, кариатидами, знаменитыми мостами и пронизывающим ветром с Финского залива, угрюмого немногословного сибиряка сначала обсмеяли за крестьянский кафтан. Но он, точно ломоносовский сын, вцепился в гранит королевы наук так, что та отдавалась ему с удовольствием. Его не интересовало ничто, кроме математики. Кому сказать бы – не поверят. За все три года сибиряк ни разу не был даже в Эрмитаже. Числа и формулы. Числа и формулы заменили ему все на свете шедевры мирового искусства. Впрочем, математика – это ведь тоже искусство. Точная наука, что еще можно добавить?..
В ополченческий батальон он записался первым. Было это в августе сорок первого. А в сентябре уже лежал в госпитале. Помогайло оказался одним из немногих выживших в страшной бойне на знаменитом Лужском рубеже. Том самом, где хваленый Манштейн впервые споткнулся о стойкость ленинградцев. Именно там он впервые побежал. Но сила тогда была на стороне врага…
Из костромского госпиталя Юрий выписался лишь в декабре сорок первого. В те самые дни, когда в ставшем родным Ленинграде умирали от голода дети, а под Москвой фрицы стали массово драпать на запад. Кто с запада к нам придет, на западе и помрет. Вековая русская истина. Но ее отчего-то все время приходится доказывать…
После госпиталя Помогайло не воевал еще полгода. Артиллерийское училище, запасной полк, ожесточеннейшие бои под Воронежем. А затем медленно-медленно, но упорно и настойчиво он зашагал со своими орудиями на запад. И каждый шаг давался кровью, а то и жизнями его бойцов. Самому же везло. Вот так и дошел до Восточной Пруссии.
Перед самой операцией «Багратион» получил капитана. А во время ее – потерял батарею. Не по своей вине, нет. Так вышло, что уж сейчас вспоминать? Орудия он получил новые, а вот батарейцев… Дали ему необученных «бялорусов», просидевших по своим вескам всю оккупацию. Не, ну не все, конечно, добрая половина в партизанах повоевала. Однако артиллерист и партизан – профессии суть разные. Вопросы новоиспеченные батарейцы решали исключительно не по-воински, а по-крестьянски, после долгого, степенного обсуждения. И все были как на одно лицо… Настолько, что Помогайло все время путался в них. Зато не пили и не матерились никогда. Привал? Сядут в сторонке и дымят своими «козьими ножками». В обоз бы их всех… Но кто тогда воевать будет? Это немцы думают, что у нас в Сибири каждую секунду по красноармейцу прямо в валенках и буденовке из берлог выскакивают и на фронт бегут. А на самом деле…
Но все чаще капитан Помогайло думал, что войну мы выиграем именно благодаря вот таким спокойным «бялорусским», «вяццким», «пскопским», «запорижским» мужичкам, которые кряхтят, да дело свое делают. Это молодежь геройствует, а эти просто работают. Вот как сейчас, толкая семидесятишестимиллиметровое орудие, съехавшее одним колесом в свежую, дымящуюся еще воронку. Странно, почему-то трупов на поле нет. Неужто штрафники без потерь на позиции ворвались? Да быть того не может! И эти… Майоры какие-то странные… Батальон на позициях, а они тут ползают, гильзы собирают.
Штрафбат, одним словом…
– А ну! Навались, ребята! – схватился капитан за щиток орудия, поправив замасленной рукой фуражку. Ребята почти вытолкали пушку из воронки, однако последнее, что услышал капитан Юра Помогайло, был свист. Потом все закончилось…
* * *
На позициях и впрямь творилось нечто совершенно невообразимое. Небольшая высотка покрылась огромным пыльным облаком, внутри которого сверкали и грохотали огненные вспышки.
