В каютах вещи падали с коек. Ходить можно было, только широко расставив руки и ноги, беспрестанно отталкиваясь от одной стены к другой. В некоторых случаях приходилось опускаться на четвереньки и, держась чуть ли не зубами, пережидать опасного крена. Верхняя и нижняя палубы покрылись толстой коркой льда. Ходить, не вцепившись в поручни, было невозможно. Ванты, шлюп-балки, перила и все предметы, находящиеся на палубе, обледенели. На всем висели тяжелые ледяные груды. Несколько тонн лишнего груза прибавилось к весу «Литке». Началось то, о чем говорили нам в порту иностранные матросы. Корпус начинает леденеть… Один за одним наслаиваются ледяные пласты, увеличивая вес судна… Потом приличное волнение, приличный крен, и судно уже не может больше выпрямиться… Неужели нам не суждено сделать в Арктике ни одного полета?
ПЕРВЫЙ ЛЕД
«Литке» взял курс в глубь Анадырского залива. Волнение немного стихло, но стал массами попадаться блинчатый лед. Толчки следуют один за другим. Некоторые из них были настолько сильны, что приходилось хвататься за что попало, чтобы не слететь и не потерять равновесия. Летели вещи, звенела посуда, слышались крепкие словечки по адресу Арктики и строителей ледорезов. Никто из нас не плавал на ледоколе, но почему-то мы все думаем, что ледокол идет мягче. Его конструкция и тактика по отношению льдин совершенно иная. Наваливаясь закругленным носом на льдину, он поднимает край ее на воздух, медленно подминает под себя и давит всей своей тяжестью. Ледорез более легкомыслен. Своим острым носом, похожим на нос легкой яхты, он налетает на льдину и режет ее пополам. Режет — это слишком мягко, он колет ее своим носом и своей скоростью. «Литке» — ледорез. Он налетает… Тррах… Тяжелый привинченный рояль с жалобным стоном оборванных струн срывается с места и летит к противоположной стоне. За слетевшей крышкой тонкими змеями потянулись блестящие струны. Я также на полу и пробую свои бока…
Льда все больше и больше. Тянувшийся за кормой лаг, который отсчитывал пройденные мили, выбрали. Льдом уже оторвало одно из его перьев. Больше им пользоваться нельзя. Машины перевели на малый ход. Судно стало проходить за вахту только восемнадцать миль вместо прежних пятидесяти. Приходится обходить все чаще и чаще встречающиеся на пути ледяные горы. Вплотную, почти касаясь бортом, мы проходим мимо больших многолетних айсбергов. Что видели они на своем веку? Какие суда проходили мимо них?
Темной ночью, когда яркий носовой прожектор пробивает толщу тьмы, в освещенный клин одна за одной попадают белые призраки льдин. На некоторых вытоптанные следы белых медведей и темные продолговатые тюленьи лежки. Одна за одной они медленно уплывают назад и пропадают в чернильной тьме ночи…
Одиноко, сиротливо гудя, пробирается «Литке» среди льдов. Но видно края темноты, не видно конца ледяной пустыни.
Начался снег. Сильный ветер закружил перед прожектором целый снежный вихрь. В какую-нибудь минуту видимость сократилась до десятка метров. Острые снежинки колют в лицо. Ход еще более замедлили. Палуба меньше содрогается. Еще жалобнее гудит низкий, похожий на рев раненого медведя гудок «Литке». Началась пурга.
ВЕСТИ СО «СТАВРОПОЛЯ»
Еще больше сомнений и разговоров. Как мы сможем летать в таких условиях? Лететь в конце концов можно и в ураган, но как собрать машины и как подготовить их к полету?
Нашему радисту наконец удалось связаться со «Ставрополем». Капля за каплей пробивает камень. Писк пробил тысячемильное пространство. В отрывистых фразах, иногда отдельных словах отделенных друг от друга мертвыми паузами, мы все же получили интересные новости. На «Ставрополе» пока нет ничего угрожающего. Новых заболеваний нет… Льды и корабль в том же положении. Часть наиболее здоровых пассажиров уже две недели как вышла на собаках навстречу «Литке». Оставшиеся с нетерпением ожидают прилета самолетов. С зимующей рядом шхуны «Нанук» прилетевшим американским самолетом было взято восемь человек и груз… Во второй рейс одна машина пропала без вести, вторая возвратилась обратно в Ном…
Одна машина пропала… Было бы удивительно, если бы в таких условиях она дошла благополучно. Надо надеяться, что американцы все же спокойно где-нибудь сели и пережидают погоду.
Условия для полета самые отвратительные. Выдумать хуже нельзя. Даже «Литке» при его незначительной скорости и целой лаборатории измерительных приборов часто теряет ориентировку и подолгу не может распознать покрытых снежной завесой берегов. День сокращается на глазах. Время для летной работы становится все меньше и меньше… Приборов для ночных полетов нет…
Мы двигаемся по сплошной ледяной каше. Среди толчков, которые испытывает «Литке» от столкновений, ясно слышится шуршанье льда об его обшивку. Временами судно Заклинивает в больших льдинах, тогда машину останавливают и дают задний ход. Часто чувствуешь резкий поворот и видишь, как большой айсберг обходит нас совсем рядом, почти касаясь борта. Медленнее ход…
Среди тьмы и льдов одиноко гудит борющийся со стихией ледорез.
БУХТА ПРОВИДЕНИЯ
— Ну, ребята, кажется, пришли!
Мы стоим на верхней палубе. Кругом сплошное «молоко». В десяти-пятнадцати шагах уже нельзя различить предметов. Трудно определить, стоит ли около мостика закутанный в меха Галышев, или это, может быть, белый медведь.
— Да, доперли, — мрачно говорит Агеенко и сплевывает
— Я бы вот сейчас взял да…
Что он взял бы, так и остается неизвестным, потому что следует такой толчок, что если бы не перила и не судорожно сжатые руки, мы бы все очутились ниже ватерлинии… Все-таки мы изрядно наловчились. Том встает, потирает коленки и довольно хладнокровно говорит:
— Узнаю арктическое хамство…
Немного слева, перед носом «Литке», темной массой выступили гранитные обрывистые скалы. Верхняя часть их тонет в непроницаемом тумане. Мыс Столетия… Вход в бухту Провидения… Наконец-то после трехдневного блуждания по Анадырскому заливу мы нашли вход в бухту Провидения. За эти дни бухта для нас стала столь мифической, что мы ее уже называли не бухтой Провидения, а бухтой Привидения.
Берега все ближе и ближе. Громадные горы все больше и больше сдвигаются…
— Малый ход… Стоп… Отдать якоря…
Мы замедляем ход, сразу обрывается шум машины… Где-то гремит якорная цепь. Мимо нас пробегают матросы, откуда-то снизу слышится громкая «вразумительная» речь, прерываемая хриплым лаем камчатских псов. Все говорит за то, что мы «приехали», но признаков жизни кругом никаких: лед, скалы и туман…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
