– Что… правда?!
– А чего ты так перепугалась? Ну, завел, и давно пора. Еще удивительно, как он столько лет нашу маму выдержал.
– Милка… Но это же… Этого же не может быть! Откуда ты взяла?
– Откуда, откуда! От верблюда! Я сама ночью слышала, как он жалобно у матери просился – отпусти, мол, меня, Асенька, отпусти… По-моему, плакал даже.
– А мама что?
– Догадайся с трех раз!
– Она… не отпустила?
– А то! Гордо так ему заявила, что никаких меж ними сексуальных отношений отныне быть не может. Так и сказала – «отныне». И что он сколько угодно может… Погоди, как это Мордюкова смешно говорила? Тайно посещать любовницу – во как! И что юридически их брак должен быть прозрачным для окружающих. Так и сказала, ей-богу, не вру, – прозрачным для окружающих! Чтобы детей не позорить, то бишь нас с тобой. Так и будем теперь жить – неопозоренные.
Пульнув окурком в открытое окно, Милка приноровилась было тут же прикурить и вторую сигарету, но вдруг трепыхнулась, обернулась пугливо, навострив ушки.
– Ты слышала? По-моему, дверь в спальню скрипнула…
– Да нет, тебе показалось. Кури.
– Кать… Ты выйди, проверь, а? Представляешь, какой тут яростный концерт будет, если она меня застукает?
– Тогда не кури.
– Так не могу, я же нервничаю! Не каждый день замуж выхожу.
– А свадьба когда?
– Через две недели. Мама в ЗАГСе договорилась, чтобы два месяца не ждать. Испугалась, наверное, что Стас передумает. Очень уж ей хочется материнский долг в отношении старшей дочери поскорее исполнить! Кать, ну выйди, проверь, чего там…
Вздохнув, Катя тихо выскользнула в коридор, на цыпочках прошла до двери гостиной. Все-таки неудобная у них квартира – самая обыкновенная панельная трешка с кухней-пеналом и среднего размера комнатенками, выстроенными кряду, как в общежитии. Гостиная, родительская спальня, детская. Да и обстановка замшелая какая-то. В гостиной – старая стенка, диван с креслами выстроились вдоль стены в шеренгу, цветастый ковер на полу. В углу, в декоративной кадке, огромная искусственная пальма – чей-то подарок на чей-то юбилей. Мамин, кажется.
Подойдя к дивану, она провела рукой по его велюровой, когда-то ярко-голубой, а теперь будто тронутой сединой обивке, задумчиво присела в кресло. В глаза бросилась большая семейная фотография, зажатая меж стекол стенки – мама, папа, они с Милкой маленькие еще, с бантами на макушке. Все улыбаются напряженно в объектив, ждут, когда птичка вылетит. И отец тоже улыбается, а глаза все равно грустные. И очень пронзительные. Так улыбается человек, который должен улыбаться во что бы то ни стало и вопреки спрятанной в душе способности к сопротивлению. Интересно бы посмотреть, что там за любовница у него завелась…
От этой мысли стало совсем уж нехорошо. Нет, и впрямь, не надо, чтоб он уходил. Понятно, что ему тяжело жить с маминым характером, но все равно – не надо! Да и не впишется мама в роль отставной жены-брошенки. Такое и на минуту представить себе невозможно. И вообще – лучше не думать об этом…
Будто сбегая от пугающих мыслей, она быстро поднялась из кресла, подошла к окну, отдернула белую кипень портьеры. Ого, а за окном-то – дождь, что ли? Или ей кажется? Кусок улицы с хрущевскими промокшими пятиэтажками и булочной на углу тут же вплыл по-хозяйски в комнату, обволок ее пространство унылостью. Да, дождь. Как призрак. Они разные бывают, дожди. Бывают юные, короткие и веселые, бывают шумные и обстоятельные, а этот – сутулый брюзга-призрак. Дождь города Егорьевска. Даже прохожие идут без зонтиков, просто подняв воротники и втянув головы в плечи. Очень мало прохожих. Сегодня же суббота. Спят все. А завтра – воскресенье. А потом – понедельник. И в окне – только кусок улицы с пятиэтажкой и булочной на углу. Тоска…
Задернув портьеру, Катя повернулась, медленно побрела обратно в детскую, как принято было называть в доме их с Милкой комнату.
– Ну, что там? – почему-то шепотом спросила Милка, испуганно распахнув и без того круглые глаза.
– Да ничего, тишина… Мама спит, папы дома нет. В гараже, наверное.
– М-м-м, в гараже… – насмешливо покивала Милка и, не дав Кате ничего ответить, проговорила торопливо: – Слушай, я сей час убегу, мне тут по одному делу срочно надо… Если мама спросит, скажи, я к Стасу ушла. Ага?
– Хорошо. Скажу. А на самом деле ты куда?
– Так к Стасу…
– Странно. Ты меня так предупреждаешь, будто тебя от чего-то прикрыть надо.
– Да? Интересно… Это, наверное, я уже так наловчилась изворачиваться, что и на пустом месте спотыкаюсь. Ладно, все, я побежала…
Торопливо натянув на себя неизменные голубые джинсы и аляпистый легкомысленный свитерок, Милка чмокнула ее в щеку и выскользнула в прихожую, прикрыв за собой дверь. Вскоре раздался тихий щелчок закрываемого замка. От наступившей тишины противно заломило в ушах, и тут же слабость, нехорошая, тошнотная, подступила к самому горлу. Даже голова немного закружилась. Пришлось лечь на кровать, подтянуть к животу ноги, зарыться лицом в подушку. Поплакать, что ли? Пусть потрясение от пережитого стресса из нее немного выльется.
Да, надо поплакать…
Она и сама не заметила, как уснула после пролитых в подушку слез. Крепко уснула. Даже сон видела, в котором на месте ее несостоявшегося работодателя Дениса Андреевича сидела мама, смотрела на нее изучающе, постукивала карандашиком по столу – тук-тук, тук-тук. А разбудил ее издалека прозвучавший, но довольно явственный сердитый мамин голос:
– Нет, почему все время теряю свои очки? Хожу, ищу их по квартире? И неужели никто не видит, что я ищу свои очки? Сидят и смотрят, главное, как я их ищу! Что, никто не может встать со своего теплого места и помочь мне?
Катя подскочила с кровати, как ужаленная, торопливо потерла заспанное лицо ладонями, сделала несколько торопливых испуганных шагов к двери. Потом остановилась, усмехнулась горестно. Надо же, как в ней крепко детская привычка сидит! Можно сказать, и не привычка даже, а что-то вроде семейной традиции. Всегда поиск маминых очков превращался у них в некий ритуал заботливого послушания, и начинался всегда одинаково – с маминого призывно-обиженного клича. И они с Милкой, а иногда и с отцом, если он в этот момент дома находился, принимались суетливо бегать по квартире и заглядывать во все углы, демонстрируя свою подстегнутую хлыстом заботливость. Помнится, однажды Милка даже предположение свое высказала, что мама специально их где-то прячет…
Зайдя в гостиную, она аккурат застала трогательный момент обнаружения Милкой маминых очков на подоконнике. Отец тоже находился в гостиной, и тоже, наверное, только-только с дивана подскочил – по телевизору футбольный матч показывали. Все они дружно на нее оглянулись и стояли, замерев, как актеры в последней сцене «Ревизора». Первой из этой сцены вышла конечно же мама. Водрузив на нос очки, зевнула, спросила довольно мирно, даже с некоторыми игривыми интонациями в голосе:
