Читаем без скачивания Дмитрук. СЛЕДЫ НА ТРАВЕ - Андрей Дмитрук

Порывшись, она достала небольшую статуэтку, поставила на столик. Серебристый, почти не потускневший металл; женщина с сильным прекрасным телом, с раскинутыми лебедиными крыльями, совсем непохожая на дубоватых архангелов Нового Асгарда.

— Дарю! — с шутливой и немного грустной торжественностью сказала Урсула. — Вспоминай иногда обо мне в своем раю, праведник.

И протянула обе руки с кушетки.

Густая горячая волна исходила от Урсулы; волна затапливала Валентина; и, пораженный, готовый прервать биосвязь под этим натиском обнаженных эмоций, он вдруг ощутил, что теряет голову рядом с этой женщиной, что нет ничего важнее ее…

— У меня грудь, как у мальчишки. Совсем нет… — прошептала Урсула, закрывая глаза, когда Лобанов расстегнул ее рубаху и поцеловал ямочку под горлом.

XVIII

А вот здесь, над полным безлюдьем, они непременно попробуют напасть. Убрать еще одного свидетеля своих неприглядных дел, расправы с Вольной Деревней. Восьмого свидетеля… Исаев, Перекрест, Эйхенбаум, Хаддам, Стенли, Баянмунх, Бьернсон.

Но что же предпримут «крабы»? Термоядерные взрывы против кокона бессильны, в этом "Стальной ветер" уже убедился. И все-таки Уве они, скорее всего, прикончили. Откуда ждать подвоха? Этак они наловчатся уничтожать всех бегущих проникателей — уже без всяких просьб, без переговоров, без попыток убедить… Пожалуй, разработают целый спектакль: как встретить, как усыпить осторожность, как заставить снять кокон…

…Щемяще-горьким, словно в годы юношеских влюбленностей, было расставание с Урсулой. На предельной скорости антиграва Лобанов отнес женщину в горы юго-запада, где кочевала какая-то знакомая ей община «отщепенцев» — художников, музыкантов, актеров, не желающих работать на клан.

Пройдя по заснеженному камню плато и полюбовавшись своими четкими следами, Урсула сказала:

— Ну, вот, могу продолжать свою картину. Надолго ли еще хватит сил?..

Они бешено целовались среди каменно-ледового хаоса, рядом с пирамидой из глыб — знаком бродячей общины. Потом художница отпрянула на секунду, как бы пытаясь глазами вобрать в себя Валентина, — и, не сказав больше ни слова, не оглянувшись, пошла по снегу, меж диких скал, покуда не скрылась.

Разведчик приземлился неподалеку от места своего вчерашнего выхода из-под силового купола, когда до сигнала оставалось уже менее десяти минут. За незримой стеной чернели узловатые деревья. Ветер хлопотал в развалинах, взвивал холодные смерчики.

Донесся чуть слышный, словно отголоски далекой грозы, рокот двигателя.

Наступило даже какое-то облегчение. Валентин перевел дух и засмеялся, слегка испугав себя звуком смеха. Основательные ребята. Сейчас швырнут, наверное, целую мегатонну… Жутковато, конечно. Выручай, кокон! Максимальное напряжение времяслоя…

Стыдно сказать, но Валентин искренне жалел, что ему придется иметь дело лишь с безмозглой техникой. Как далеких предков, что выходили в поле с острой саблей навстречу степной напасти, его охватило желание сшибиться с живым врагом. Ах, показал бы я вам, сукины дети! Не паршивый ваш "Божий суд", а настоящий поединок…

В третий раз за последние двадцать четыре часа, гоня поземку, падал на него вертолет. Голубой, изящный, двухместный, с узкими лыжами под брюхом. Один только летчик был виден в пузыре кабины; и был он исполнен не вражды, а горечи и робкой надежды. Точнее, не он, а она, потому что легко спрыгнула, сорвала шлем с медно вспыхнувших кудрей наставница трутней, белозубая Ли.

— Я убежала, — сказала она, протянув худенькие руки и тут же робко забрав их назад. — Я не буду говорить много, вы и так все понимаете… без слов… Возьмите меня с собой!

Она прижала кулачки к груди.

— Здесь страшно, страшно, страшно… Я была учительницей в бродячей общине, учила детей. Нашу общину переловили — усыпляли газом, бросали сети. Муж мой покончил с собой… Не могу больше, не могу! Возьмите меня! Я пригожусь. Буду рассказывать вашим ученым о Вальхалле. Я не займу много места на Земле! Пожалуйста…

— Не могу, милая, — мучась бессилием, ответил Валентин. — Не могу. Наша техника… пока что не позволяет брать больше одного.

Ли опустила ресницы и почти зашептала, стоя с потупленной головой:

— Я обниму вас крепко-крепко… мы будем как один человек… Мне никак нельзя возвращаться, меня отдадут психиатрам… пожалейте меня, сударь… пожалуйста…

Она заплакала, уронив голову и руки, похожая на провинившегося ребенка. Она говорила правду. Боль и хаос царила в ее душе.

— Нельзя, — со всей возможной лаской сказал Валентин. — Невозможно. Если я Вас возьму, то мы вместе погибнем…

Словно два острых ногтя взяли его за виски. Из параллельной Вселенной послан предупреждающий сигнал. Три минуты спустя откроется тоннель.

— Прошу вас, отойдите! Здесь нельзя оставаться, очень опасно!.. — дрогнувшим голосом попросил он.

Ли отрицательно мотнула головой.

— Все равно… Мне не будет хуже… Останусь с вами.

Ну, мирок! Ну, Вальхалла! Вот, девочка шмыгает распухшим носом, готовая снова разреветься. Как ее бросить?

Почти невнятно, как бы с зажатыми ноздрями, резко и обиженно она потребовала:

— Обнимите меня на прощанье. Хоть это для меня сделайте.

Он уже сделал шаг вперед, чтобы, стиснув кокон в горошину, прижать к себе щуплое тельце с торчащими, как крылышки, лопатками; зарыться в пахучие рыжие завитки, гладить, шептать утешительную бессмыслицу. Весь опыт ласковой, любвеобильной Земли призывал его сделать так. Через две минуты девочка неминуемо погибнет.

Валентин снова вспоминал Уве Бьернсона.

Вот уж кто не колебался бы и десятой доли секунды! Честный, простодушный богатырь, не ведавший зла и не ожидавший его от других…

А может быть, так и было?

На него сбросили водородную бомбу, защитная оболочка выдержала. Тогда вожди клана, постигнув прямодушие и доверчивость Уве Бьернсона, разработали дьявольский план. Прилетела вот такая же плачущая девочка, умоляя открыть кокон и обнять ее на прощание. И Уве обнял. И какой-нибудь самонаводящийся гранатомет ахнул из кабины вертолета…

Семьдесят две секунды до Прокола.

Ли стоит все так же неподвижно, уронив руки, уткнув подбородок в грудь. Горе девушки вполне правдиво. Валентин видит его, душа Ли для него прозрачна. Нет в ней никаких ловушек, никакого смертельного подвоха. Может ли исполнительница приговора не знать своего задания? Может ли не ведать о наличии оружия, которое разнесет в прах и ее? Если бы Ли была фанатичкой-смертницей, Валентин знал бы об этом…

…Трудно выдержать. Больно. Недаром слово «жалость» одного корня с "жало"…

Так, значит, опасения напрасны? И Уве не погиб, а, осмотрев руины Вольной Деревни к оставив другу знак «восьмерки», решил почему-то остаться на Вальхалле? Что делать? Остаться тоже? Продолжить поиск? Невозможно, его ждут… Выполнить хотя бы просьбу Ли? Снять на мгновение кокон?

Словно подломились у нее колени, девушка обхватила невидимую выпуклость защиты Валентина, прильнула к ней впалой щекой… Что-то кукольное почудилось разведчику в этом движении. Что-то мертвенно-механическое.

Нет уж! Пусть посчитают его бездушным, но кокона Валентин не снимет. Это даже не биосвязь, а нечто наследственное, завещанное теми самыми предками, что на коне, с копьем да саблей выходили отражать набеги коварных степняков. Уве прошлого не любил, закрывал глаза и затыкал уши на сеансах восстановленной истории. И потому оказался беззащитен. А его, Валентина, голос пращуров предупреждал: не рви с прошлым! Смотри в оба, пригодится!

Он, Лобанов, видел разные эпохи. Он отлично знает, как, скажем, в конце двадцатого столетия в звуконепроницаемых стерильных боксах шпионских служб — о, эти аккуратные особнячки в воротниках газонов! — гипнотизеры наращивали агентам личность — личину. Никакой "интенсивный допрос" не выдавил бы из двухслойной памяти настоящую программу агента. Задание. Наверху мог быть слой дружелюбия, верности, влюбленности, чего угодно. Человек вел себя вполне искренне, он ничего не знал о нижнем слое, пока тот не начинал "работать".

Наследство, завещанное "Стальному ветру" отставными офицерами спецслужб из числа миллионерских телохранителей, было употреблено для борьбы с землянами, умеющими читать мысли…

Все! Живой, сознательной Ли больше нет. Включился нижний слой.

Валентин торопил мгновения, как никогда в жизни. Ему хотелось накрепко, по-детски зажмуриться. Только бы не видеть сосредоточенную, без кровинки в лице, со сжатыми в ниточку губами стеклянноглазую Ли, которая методично пинает ногами и рвет ногтями непроходимый воздух.

На мгновение Лобанова охватила громадная беспричинная радость. Словно опять стал ребенком и впервые прикрепил к груди диск антиграва, и вдруг начал, зажмурившись и крича во всю глотку, падать в небо.