что сорванную ветку с пятью маленькими, золотистыми, круглыми, как шарики, плодами, оттеняемыми кипенью жемчужно-белых бутонов.
Разгоряченная прыганьем за высоко растущими апельсинами, с ярким румянцем, выступившим на безупречно гладких смуглых щеках, с сияющими от восторга и удовольствия глазами, она стояла, переполняемая радостью, держа в руках ветку. На ее прекрасном лице играли трепещущие тени, и казалась она скорее не девой из плоти и крови, а мечтой живописца.
Бабушка на мгновение замерла, любуясь ею.
«Она слишком славная и пригожая и для Антонио, и для любого другого мужчины, – мысленно сказала она себе, – лучше бы оставить ее у себя да вот так смотреть не насмотреться. Если бы я могла никогда с нею не расставаться, ни за что не стала бы выдавать ее замуж; но я уже стара, жить мне недолго, а юность и красота вянут, так что надобно будет кому-то о ней заботиться».
Наполнив корзинку плодами и убрав цветами, Агнесса надела ее на руку. Эльза свою большую квадратную корзину с апельсинами, предназначенными на продажу, подняла и поставила на голову и стала как ни в чем не бывало спускаться по узкой, прорубленной в скале лестнице, которая вела в ущелье. В руках она несла прялку и ступала размеренным шагом, держась прямо, не горбясь, словно бы и не было у нее тяжелой ноши.
Агнесса шла следом за нею, легко и изящно, время от времени отбегая то туда, то сюда, бросая взгляды то налево, то направо, когда ее внимание привлекали заросли диких цветов или древесная ветка с особенно воздушными, прозрачными листьями. Через несколько мгновений она уже не могла удержать свою добычу в руках и потому, перекинув его через локоть, наполнила этими сокровищами свой шерстяной, из разноцветных полос передник, а негромкие серебристые переливы гимна святой Агнессе, который она непрерывно тихонько напевала, доносились то из-за какой-нибудь скалы, то из-за кустов, указывая, где скрылась странница. Песнь эту, подобно многим другим, распространенным в Италии, невозможно перевести на английский, ведь она являла собой только мелодичное повторение милых слов, воплощающих безыскусную детскую радость, каждый куплет ее сопровождался припевом «белла, белла, белла»[9], нежным и восторженным, а в такт ей словно бы покачивались ажурные папоротники, кивали головками цветы и колыхались венки плюща, из-за которых раздавались ее звуки. «Прекрасная, сладчайшая Агнесса, – говорилось в ней умиленно снова и снова, – дай уподобиться твоему белоснежному агнцу! Сладчайшая Агнесса, отнеси меня на зеленые луга, где пасутся агнцы Христовы! О святая Агнесса, прекраснее розы, белее лилии, возьми меня к себе!»
На дне ущелья журчит ручеек, пробегая между камнями, заросшими мхом и спрятавшимися в глубокой, прохладной тени, а потому кажущимися сплошь зелеными, ведь лучи солнца редко проникают во тьму, где они расположились. Через этот обмелевший ручей переброшен маленький мостик, вырубленный из цельного камня, с аркой куда более широкой, чем на первый взгляд требуется его водам, но весной и осенью, когда с гор сбегают полноводные потоки, он часто внезапно переполняется, превращаясь в бурную реку.
Мост этот столь плотно и равномерно зарос коротким густым мхом, что, казалось, был вырезан из какого-то странного живого зеленого бархата, там и сям расшитого причудливыми узорами маленьких пучков цветущего алиссума, перьев папоротника-адиантума, трепещущих и подрагивающих при любом дуновении ветерка. Не было ничего прелестнее, чем этот поросший мхом мостик, когда какой-нибудь солнечный луч, случайно забредший в ущелье, освещал его и, следуя мгновенному капризу, расцвечивал золотистыми оттенками, попутно просвечивая насквозь прозрачную зелень колышущихся над мостом листьев.
В этом месте Эльза на мгновение остановилась и позвала Агнессу, которая скользнула в один из тех глубоких гротов, которыми испещрены склоны ущелья, с входами, почти полностью скрытыми колеблющейся пеленой плюща.
– Агнесса! Агнесса! Вот ведь непоседа! Иди сюда немедля!
Ответом ей стал только припев «Белла, белла Аньелла», доносившийся откуда-то из-за завесы плюща, но голос внучки звучал столь счастливо и невинно, что Эльза не могла удержаться от улыбки, а спустя минуту Агнесса и сама выпрыгнула откуда-то сверху, держа в руках целую охапку ажурного, воздушного плауна, который нигде не растет так хорошо, как в сырых, влажных местах.
Из передника ее свисали гроздья золотистого ракитника, фиолетовые гладиолусы и длинные извилистые побеги плюща, а бабушке она с торжеством показала пригоршню самого прекрасного цикламена, розовые короны которого так ярко выделяются на фоне темных, затейливой формы листьев во влажных, тенистых долинах.
– Поглядите, бабушка, какое подношение к алтарю я нашла! Святая Агнесса будет сегодня мною довольна, ведь, я думаю, в душе она любит цветы больше драгоценностей.
– Ну хорошо, хорошо, егоза, время летит, надобно нам поторопиться.
И, быстро пройдя по мосту, бабушка зашагала по мшистой тропинке, откуда они спустя некоторое время вышли к древнеримскому мосту у ворот Сорренто. В двухстах футах над их головами вздымались его могучие арки, щедро украшенные на всем своем протяжении густым мхом и перистым папоротником; под мостом же ущелье слегка расширялось, склоны его делались более покатыми и оставляли посередине прекрасный плоский участок земли, на котором был разбит апельсиновый сад. С обеих сторон золотистые плоды были таким образом защищены скалистыми стенами, образующими идеальную теплицу, и не сыскать было в округе апельсинов, которые созревали бы раньше и были бы сочнее и слаще этих.
По этому чудесному саду бабушка и внучка наконец вышли из ущелья на прибрежный песок, к голубым водам Средиземного моря, окутанного пеленой утреннего тумана, игравшего яркими оттенками всевозможных цветов и переливавшегося тысячей солнечных зайчиков; оттуда внезапно открылся вид на древний остров Капри, словно бы дышащий за жарким голубым маревом, и Везувий, с его испещренными облаками склонами и теряющейся в дыму вершиной. Невдалеке только что вытянули полные сети загорелые, бронзовые рыбаки и принялись кидать на берег свой улов – трепещущих, подскакивающих, сверкающих на солнце, словно живое серебро, сардин. Свежий ветер, набирая силу, гнал одну за другой нескончаемые вереницы невысоких пурпурных волн, которые разбивались на песке, прочерчивая пенную линию.
Агнесса весело бежала вдоль берега, а тем временем цветы и вьющиеся стебли, наполнявшие ее яркий передник, колыхались под дуновением морского бриза, щеки ее раскраснелись от усилий и от удовольствия, она то и дело останавливалась и оборачивалась к бабушке, радостно спеша показать какой-нибудь редкостный цветок из тех, что украшали любую трещину и расщелину в крутой скале, отвесно вздымавшейся над их головой и образовывавшей неповторимые очертания гористого побережья, которое венчал собою старинный город Сорренто. И точно, никогда еще каменная стена не обращала к морю лик столь живописный и праздничный. Там и сям высокие рыжие утесы были изрезаны причудливыми гротами,
